Надо ли представлять Дину Рубину нашим читателям? На всякий случай скажу: она громко дебютировала в журнале "Юность" в 70-м; затем публиковалась в журналах "Огонек", "Новый мир", "Дружба народов", "Континент"... Автор восьми книг прозы; ее произведения переведены на двенадцать языков, в том числе английский, французский, иврит, хинди, эстонский, чешский. По поводу ее книги "Вот идет Мессия!.." мы писали в журнале "Русский еврей" № 3 за 1997 год. В новую книгу Дины Рубиной включены три повести: "На Верхней Масловке", "Во вратах твоих", "Камера наезжает!", и два рассказа.
        В последние несколько лет книги и журнальные публикации Рубиной стали непременным атрибутом литературной жизни российской столицы. Если не считать Игоря Губермана, Рубина самый "публикуемый" в Москве литератор из живущих ныне в Израиле и пишущих по-русски. Ее роман "Вот идет Мессия!.." имел в прошлом году пусть и не очень шумный, но достаточно прочный успех. "Ангел конвойный" — еще один шаг писателя на пути освоения российского книжного рынка. Это в плане коммерческом. В творческом аспекте это не менее рискованный шаг: представить читателям свое ретроспективное издание в условиях бешеной книжной конкуренции, вала литературных новинок. Вновь заговорить с читателем о предметах вечных, о пространстве безбрежном, о вещах нетривиальных и сокровенных — поступок мужественный.
        Вообще, риск и мужество свойственны книгам Рубиной, начисто лишенным признаков пресловутой "женской прозы". Ее ироничный взгляд не удовлетворяется внешним обзором и исследует очевидное, открывая в нем доселе неузнанное. Это свойство ее таланта, которое мы наблюдаем в повестях "На Верхней Масловке" и "Камера наезжает!", в рассказе "Один интеллигент уселся на дороге" и особенно в повести "Во вратах твоих", где писатель пристально и пристрастно вглядывается в новые реалии, открывшиеся ей в первые месяцы жизни на исторической родине. Это пока даже не тот тотальный распад сознания, который мы обнаружим в ее следующем романе "Вот идет Мессия!.." — карнавальной антиутопии, изобилующей жанровым разнообразием и художественными изысками. В повести все обнажено предельно: беззащитная душа героини распахнута настежь, вуаль горькой иронии не скрывает жалкой растерянности; ее тщетные попытки пристроиться к магистральной дороге, попасть в наезженную, но незнакомую ей колею чуждой действительности вот-вот окончатся непреодолимой тоской обочины, ужасом глубокого и грязного кювета: "И вот тогда... меня потряс настоящий ужас такой разрывающей силы, что на секунду я физически ощутила, как рука некоего вселенского хирурга вынимает, вытаскивает, высвобождает мою, парализованную бездонным ужасом душу из никчемного обмякшего тела..."
        Если уж мы упомянули о ретроспективности настоящего издания, то надо признать, что рассказ "Яблоки из сада Шлицбутера", в свою очередь, принципиально ретроспективен как по форме, так и по содержанию и, — несмотря на свои скромные размеры и место в конце книги, является, на наш взгляд, центральным произведением сборника. Рубина рассказывает подлинный случай из своей жизни, произошедший, надо думать, где-то в середине 70-х годов в Москве, в редакции некоего еврейского журнала на идиш.
        В обморочной жаре последних весенних дней случайная встреча, провоцируя прихотливую память, возвращает героиню в дни ее детства и даже раньше — в военное лихолетье, в годы молодости ее родителей, к трагической судьбе ее тети Фриды, в которую "влюбился какой-то немецкий майор... Короче, перед тем, как повесить, ее гнали, обнаженную, десять километров по шоссе — прикладами в спину..." Эта странная встреча со старым еврейским литератором Гришей, влюбленным некогда в "бешеную Фридку", с его ненавязчивой, но твердой философией: "Когда вы закопаете меня на Востряковском, езжайте возрождать нацию, и будьте здоровы..." — этот почти никчемный разговор в редакции стал "моментом истины" в жизни писателя, пробудив "сокровенное чувство со-крови", которое приходит однажды, может быть, и слишком поздно, когда ничего уже изменить нельзя...
        Возможно, именно тот "пустяшный" эпизод в дальнейшем круто переменил налаженную жизнь "стабильного писателя", вытряхнул из наезженной колеи, вынес на новую дорогу, неведомую и лихую, в конце концов освоенную с таким невероятным трудом.
        В отличие от Анатолия Алексина и Григория Кановича, крупнейших прозаиков последней волны репатриации, творчество которых остается в канве русской литературной традиции, Дину Рубину, по-видимому, можно считать писателем израильским — русскоязычным писателем Израиля, страны, где литераторы пишут на нескольких десятках языков.
        ...Но в то же время — и книга "Ангел конвойный" тому наглядное подтверждение творчество Рубиной осталось, несомненно, значительным явлением современной русской литературы...

Леонид Гомберг,
"Международная еврейская газета", №19, 1998 г.