Критика
И кое-что иное

Прозаик прозу долго пишет.
Он разговоры наши слышит,
Он распивает с нами чай.
При этом льет такие пули!
При этом, как бы невзначай,
Глядит, как ты сидишь на стуле...

        Совершенно верно. Именно так, по-шпионски неприметно, живут между прочих двуногих литераторы, практикующие "презренную прозу". В русскоязычном же литературном Израиле — прозаик вообще нечто уэлссовское. Так, мутная пустота, среди которой, от поверхности земли, вздрагивает полупереваренный бутерброд с хумусом...
        Поэты — иное дело. Русскоязычными укротителями рифмы Израиль, похоже, унавожен гораздо лучше всех остальных территорий земного шара. Впрочем, оно и понятно. Проза — дело хлопотливое, потное, требующее усидчивости и времени, а следовательно, не слишком лакомое для дилетантов. То ли дело — версификация: срифмовал "ахнул" и "трахнул" — и рассуждай в кафе с приятными женщинами "о мирах, половой истекая истомою"...
        Опять же, с прозой в газетках не разгуляешься, а стихотворение или подборку хотя бы раз в полугодие вполне можно пристроить в периодике. Ведь нет, к сожалению, в нашем новом отечестве ни одного издания, стабильно публикующего прозу.
        Впрочем, вру, все еще выходит некогда знаменитый журнал "22", но существование его настолько эфемерно и до такой степени он обслуживает "свою" команду, что как бы уже и не в счет. Спроси в лоб рядового потребителя русскоязычной печатной продукции:
        "Что есть "22"? И, в лучшем случае, получишь недоуменное пожатие плечами, а в худшем — упоминание о переборе в популярной карточной игре с неблагозвучным названием.
        Правда, никто не возбраняет ни в Израиле, ни в любой другой точке свободного мира выпустить книжку за свой счет: заплати несколько тысяч — и раздавай знакомым с затейливыми посвящениями.
        За время, проведенное здесь, я держал в руках десятка полтора подобных на диво нарядно изданных томиков и вряд ли смогу с достаточной художественной силой описать сонную одурь, которую они навевали при прочтении первых двух страниц.
        Однако упорные слухи о том, что русскоязычные прозаики все же в стране присутствуют, время от времени достигали моих ушей и будоражили воображение. То слышались легенды о былых исполинах пера, обитавших здесь некоторое время и, по причине аллергии к звону золотых нашейных цепочек, переехавших в свободные от этих звуков места, то поступали сигналы о ныне здравствующих авторах, до которых мой взгляд не доходит в силу его близорукости и неосведомленности в особенностях местной системы мимикрии. Кстати, обе версии представляются вполне правдоподобными. Действительно, глупо было бы, прожив в стране жалких три-четыре года, становиться в гордую позу и выставлять скороспелые оценки.
        Но — что делать, видимо я действительно был ленив и нелюбопытен, и потому до последнего времени единственной прозаической книгой, написанной в Израиле и доставившей мне читательское удовольствие, был томик Михаила Федотова "Соотечественники".
        И так было вплоть до самого последнего времени, точнее, до вторника 27 ноября, когда, придя утром в редакцию, я застал интеллектуальный конфликт между двумя милейшими коллегами.
        — Но я же первая попросила! — укоризненно говорила одна, высоко поднимая брови.
        — Ой, ну уступи мне на денек, пожалуйста! Я давно хотела это прочесть, а сейчас открыла и оторваться не могу...
        Мизансцена была такова: за одним из компьютеров сидела женщина, прижимавшая к себе белый томик, рядом стояла другая и требовала книгу, а чуть поодаль помещалась владелица яблока раздора, не знавшая, как повести себя в этой скользкой ситуации.
        До описанного случая подобное зрелище я видел лишь при разборке на очередность потребления Стивена Кинга, и потому иронически полюбопытствовал:
        — Ну, тетки, какой очередной триллер делите?
        — Какой триллер? — обиделась хозяйка томика. — Это сборник Дины Рубиной. Смотри, чуть ли не дерутся...
        — Стоп! — сказал я, — Сейчас я рассужу вас лучше царя Соломона. Давайте сюда книгу!
        Доверчивые спорщицы наивно поддались на грубую провокацию и отдали книжку.
        — Все! — грубо молвил я, кладя ее в сумку. — Бой прекращен ввиду явного моего преимущества. Книга реквизирована по служебной надобности в целях написания рецензии в "Калейдоскоп". Все претензии к начальству, а ко мне не подходите — я припадочный.
        И все смирились. Потому как прекрасно ко мне, негодяю, относятся.
        То, что бывший московский прозаик Дина Рубина живет в Израиле, я, конечно, слышал, но как-то не придавал этому особого значения. Знал по прошлой жизни как автора журнала "Юность", помнил даже фотографию, но, честно признаюсь, ни одной ее вещи не читал. А может быть, читал, да позабыл.
        К журналу "Юность" в той среде, где я болтался последние лет 12, отношение было несколько ироническое. "Ну да, — говорили при обсуждении рассказа, — натуральная проза для журнала "Юность"..."
        Здесь следует оговориться, что лично мое отношение к данному изданию было гораздо сложней. Когда-то, семнадцатилетним недорослем, я обнаружил на мусорнике выброшенную подшивку "Юности", начиная от блеклых катаевских тетрадок конца пятидесятых годов вплоть до 12-го номера за 1968 год. Всю эту отсыревшую гору бумаги я перетащил домой и, несмотря на протесты мамы, высушил и рассовал по антресолям. А потом все прочел. Полностью. Прозу, поэзию, публицистику, критические статьи, Галку Галкину с рисунками Оффенгендина... Все, короче говоря. И благодаря этому волшебным образом пережил перипетии литературной эпохи, протекавшей в период моего детства.
        Я переживал, как свою личную, драму борьбы за право ношения узких брюк, гневался по поводу наскоков на любителей джаза, как злободневные новинки последовательно глотал аксеновских "Коллег", "Звездный билет", "Апельсины из Морокко",
        "Пора, мой друг, пора", "Затоваренную бочкотару", прозу Гладилина, Анчарова, Искандера, стихи всех крикливых и степенных кумиров тех лет...
        Тогдашние критические схватки с "Октябрем" и "Молодой гвардией" возбуждали неокрепшую психику до крайности, а поэму Евтушенко "Братская ГЭС" я даже неосторожно вызубрил наизусть, чем впоследствии весьма потешал приятелей.
        Не стоит забывать, что действие происходило в самом начале 70-х, когда те легендарные 60-е казались временем небывалой и недостижимой творческой свободы...
        В дальнейшем, учась в университете и по его окончании, я подписывался на журнал сам и вплоть до 80-го года был его прилежным читателем.
        Но политический термометр показывал похолодание, и все более существенное. Руководство "Юности" менялось, как менялась, по тыняновскому выражению, кровь в поколениях: лучшие авторы уезжали из страны, а новые, хотя и оставались апологетами того же смутного направления, но смахивали на пародии, как и любые копии в сравнении с оригиналами...
        Вот в таком контексте и вспомнилось мне имя прозаика Дины Рубиной, когда я слышал о ней как об одном из русскоязычных литераторов, обосновавшемся в Израиле.
        Как отвратительна привычка к стереотипам! Лишь только я со змеиной предвкушающей ухмылкой на устах раскрыл белый глянцевый томик, как гадкая снобистская спесь начала лететь с меня, как пыль с выбиваемого коврика.
        Мать честная, да это великолепная проза: изысканная, остроумная, гибкая, с точным и ясным русским языком, не отягощенным формальными потугами и омерзительными сленговыми перегрузками! И, самое главное, не было этой унизительной, выморочной "женскости", ощущения, что пером водит не столько талант и трудолюбие, сколько сублимированные комплексы "недомужчины".
        Тематическое пространство всех четырех вещей, вошедших в сборник, "купило" меня сразу со всеми потрохами. Люблю, что поделаешь, люблю эту (наиболее ярко представленную в современной русской литературе Юрием Трифоновым) прозу, густо нашпигованную бытом и склочными взаимоотношениями нашей пресловутой "социальной прослойки". Обожаю описания неряшливых художнических берлог, прокуренных редакторских кабинетов, ресторанных столиков, где в одночасье просаживаются только что полученные авансы на несуществующие повести, интриги, предательства, черная творческая зависть, безденежье, мании величия, утреннее похмелье, плавно переходящее в новое опьянение... Есть в подобной прозе, черт возьми, это чисто российское "упоение... в бездне мрачной на краю".
        И все четыре вещи Рубиной, включенные в книгу "Один интеллигент уселся на дороге", сполна удовлетворили мою вышеуказанную читательскую похоть. Каждая из них в той или иной степени затрагивает темы художественного творчества, а что касается рассказа, давшего имя всей книге, так тот вообще напрямую набит литературными реминисценциями, которые автор не только не маскирует, а, намеренно взяв в качестве приема, настойчиво и тонко педалирует.
        Судите сами: первая, самая объемная в книге вещь "На Верхней Масловке" — печальное и во многом уже ностальгическое повествование о судьбах двух талантливых людей, втянутых в мощное магнитное поле некой колоритной реликтовой 95-летней скульпторши.
        Закручено хитро. Он — поначалу должен казаться читателю болтуном, невротиком и завистливой посредственностью, а она — благополучной и бездуховной супругой гениального художника. И лишь потом, через энное количество страниц, читателю будет дозволено разглядеть великодушие и одаренность Пети и трагическую творческую и житейскую невостребованность Нины.
        Повесть сыграла со мной неожиданную шутку. Где-то к середине ее пространства я вдруг почувствовал, что автор "тянет" героев друг к другу. А мне отчего-то этого "соития" ужасно не хотелось. И когда их в последний момент фатально "развело", я уже с запоздалым сожалением проводил их, разминувшихся на жизненном ветерке. И даже почудилось, что не автор, а я их разлучил своим капризным читательским произволом...
        Очень российская, очень "московская" повесть, вся напоенная катастрофической уютной атмосферой интеллигентского быта, такого родного и понятного нам и, видимо, неизбежно исчезающего даже при самом добросовестном переводе на иностранный язык.
        И вот, после душного, со сладковатым запашком тления, воздуха милой московской скульпторской берлоги первой вещи, автор перебрасывает тебя на пронзительный сквознячок иерусалимской съемной квартиры, в кутерьму и бестолочь репатриантских забот героини повести "Во вратах твоих".
        Мир ушел из-под ног. Почти сорок лет человек относительно твердо ступал по земле, порой даже и с некоторым изяществом, и вдруг выясняется, что ему снова нужно учиться ходить: медленно, шаг за шагом.
        Есть от чего спятить: и от внезапно обнаруженных соплеменников чуть ли не с кольцами в носах, и от "землячков", приехавших на 20 лет раньше и мутировавших до уровня даже не фауны, а флоры, и от жуликоватых праведников в пейсах, завязанных на макушке, и от страшного прозрения, что среди евреев идиотов ничуть не меньше, чем среди прочих...
        Для автора было бы полным провалом попытаться перенести интонацию и характеры московской повести в текст, написанный здесь. К счастью, ничего похожего не случилось. При всем сходстве тематического маршрута (в обеих повестях действуют творчески "ушибленные" люди российской закваски), "Во вратах твоих" — состоит совсем из иного теста, с иным воздухом, с новой огласовкой, с внутренним психическим состоянием рассказчика, не входящим ни в какие сравнения с размеренным и несколько усталым настроением автора "На Верхней Масловке". Да и сарказм от обилия новых впечатлений на родине предков у Дины Рубиной, похоже, стал градусом выше. Какого дивного редактора журнала "Дерзновения" изваяла она! За одного этого Яшу Хритсианского, да за невидимую, но почти осязаемую Мару Друк ей уже немедленно хочется выставить бутылку хорошего коньяка. Или букет цветов. В зависимости от вкуса к подобным вещам.
        Что касается третьего в книге, уже упоминавшегося рассказа "Один интеллигент уселся на дороге", то по грациозности исполнения он приглянулся мне более прочих. Плюс к тому, посвящен он детской писательнице, лично мне знакомой, которая и выведена там в качестве наперсницы лирической героини.
        Славная "штучка". Какая-то очень кинематографическая: с параллельным монтажом, мастерскими "наездами" в "размывами", рапидной и режимной ночной съемкой. Есть даже мультипликация с применением компьютерной графики в том эпизоде, где героиня сидит на берегу Таллинского залива, закутанная в талес, купленный у символического внука символического деда.
        Очень хорош "окающий" писатель-почвенник, со знанием дела покупающий мацу. Точнее не придумаешь. Они, симпатяги этакие, в своем упоении антисемитизмом, порой сами того не замечая, становятся истинными знатоками еврейства. И это бывает необыкновенно забавно. Иногда.
        И уж совсем замечателен интеллектуал-эксгибиционист, мелькающий между малеевскими соснами в длинном плаще, предусмотрительно застегнутом лишь на три верхние пуговицы. Я с ним тоже знаком. Его фамилия Лоханкин, он кандидат филологических наук и родной внук симпатичнейшего Васисуалия Андреевича. Дедушка "Мужчину и женщину" штудировал, а внук, видите, уже Бахтина жаждет. Чтобы, так сказать, теоретически осмыслить столь острую для него проблему "телесного низа"...
        Завершает сборник рассказ "Яблоки из сада Шлицбутера". Небольшой такой текст. Но с мощным зарядом идейного динамита. Сначала сионистская мина могла бы и подпортить впечатление, но уж больно и в этот раз хорошо она упакована в филигранную трагикомическую форму.
        И потом, разве нет страшного парадокса в том, что украшавший собой нары в качестве космополита еврей-редактор, потирая тяжелые лапы, желает напечатать рассказ узбека о нехорошем сыне хорошего отца, уезжающем в Израиль?
        Давайте на секунду сбросим приросшие к зрачкам кривые контактные линзы урожденных совков и посмотрим отстраненным взглядом на всю эту фантасмагорию "журнала на идиш, выходящего в Москве". Ведь это же химера почище журнала "Дерзновение" и газеты "Привет, суббота!"
        И тогда, наверно, с большим пониманием можно будет оценить слова автора о национальном чувстве, которое порой приходит к человеку слишком поздно, "когда беззащитного, тебя гонят по шоссе. Прикладами. В спину".
        Недавно было объявлено о присуждении очередных Этингеровских премий за достижения в сфере культуры представителям русскоязычной общины. В интервью журналисту один из ее лауреатов, популярный газетный фельетонист, произвел летучий переучет всего, на его взгляд, первостатейного израильского литературного русскоязычного поголовья. Но среди перечисленных им имен почему-то не нашлось места Дине Рубиной.
        Впрочем, чему здесь удивляться. "Плохо только то, что ума нам не хватает, когда мы занимаемся литературой. Ума и масштаба". Это не я говорю. В этом сам интервьюируемый признается...
        А вот ежели оглядеть русскоязычную израильскую литературу с умом и не искажая настоящих масштабов, тогда, возможно, кроме собственных царственных очертаний можно разглядеть "и кое-что еще, и кое-что иное". В том числе и прекрасного мастера прозы Дину Рубину.

Аркадий Хаенко
Газета "Калейдоскоп", №27, 1994 г.