 |
Проза, которая никогда не станет текстом
Дина Рубина. Ангел конвойный
Москва: Меджибож, 1997, 1 тыс. экз.
Эта книжечка — эквивалент "Одиссеи": спустя, как известно, десятки веков. Итаку играет здесь наша столица, за Трою, Цирцею — Ташкент и Израиль. В роли Одиссея — сама героиня.
Но — в отличие от Гомера — возвращения не происходит. Вернее, не происходит географического его воплощения; последний рассказ "Яблоки из сада Шлицбутера" восстанавливает связь времен скорее как связь себя с собственной биографией, нежели с тем или иным фрагментом суши.
Дина Рубина дебютировала в "Юности" (оба смысла уместны), когда на дворе стояли 1970-е. Позже ее повести и рассказы печатались во "взрослых" журналах (тогдашнюю атмосферу которых писатель смешно показал), что, однако, не помешало ее перемещению под сень шестиугольной звезды, если сверять биографию с вымыслом повести "Во вратах Твоих". В Москве 1990-х вышли две ее книги: "Двойная фамилия" и "Вот идет Мессия!..".
Нынешнюю книжку открывает московская повесть "На Нижней Масловке": старуха из достоевских романов с великим прошлым ("Это был Цадкин... Я так оторопела, что дала четыре франка..."), молодой театрал-неудачник из провинции ("Знайте, что сегодня вы погубили меня, ужасная старуха..."), странный симбиоз под одной крышей, любовь-ненависть на фоне Москвы 70-х с персонажами и девушкой по имени Нина, у которой были в роду цыгане. Повесть-наваждение, которое испаряется со смертью старухи; неудачник едет домой — его роман со столицей, театром и девушкой Ниной провален, как скверная мизансцена.
Читатель домой не спешит. Автор забрасывает нас в сорок градусов по Цельсию Израильской эмиграции: суматошная бессмысленная жизнь маленького русскоязычного издательства ("Если же выиграю я, то в присутствии Иегуды Кронина я отхлещу вас по физиономии рукописью Мары Друк"). Повесть "Во вратах Твоих" набита всеми кунштюками "колониальной" прозы, но — парадокс — скверной панорамой из серии "русский еврей у себя на родине" она не становится; отстраненность ироничного взгляда спасает Рубину от банальностей.
Из Израиля — далее — мы попадаем в Ташкент: Цельсий тот же, но после еврейской суматохи будни советского "Узбекфильма" (снимается картина по сценарию героини) кажутся верхом совершенного разгильдяйства, которое — каким-то феноменальным образом — дает результат: ("Толя, что значит "наймем укладчицу"? — Приедет блядь с "Мосфильма". Заломит сцену. Ей дадут. Она всем даст. Потом будет сидеть, задрав ноги, и сочинять новый текст в соответствии с артикуляцией этих ферганских гусаров".)
Далее следует рассказ "Один интеллигент уселся на дороге" — не самый удачный в книге, поэтому мы пропустим его, помянув, однако, забавный фрагмент — к вопросу о литераторских буднях: "Миша и Руся работали по-крупному, в смысле стиля. Называлось это "библеизм"... Например, один из Миши-Русиных рассказов начинался так: "И пришли они к женщине этой... При них выпить было, и много желали они веселиться. Но дверь эта женщина не отворяла. И возопил тогда Вася: "Откроешь ли ты, блядь, в Светлое Воскресение Господне"?
Завершает книгу рассказ "Яблоки из сада Шлицбутера" — трепетный, открытый и трогательный сюжет случайной встречи, когда время, место и действие наконец совпадают и возвращают тебя в собственную биографию. Героиня становится — дорастает — до автора, и самоидентификация подобного рода — еще одна метафора возвращения.
Во всем этом, однако, еще нет ничего примечательного — в конце концов, о художниках-эмигрантах-киношниках-советском маразме и интеллигентах в маминой кофте написано было так много, что термин "семидесятники" говорит скорее о количестве оных, чем собственно о времени. Дина Рубина — при наличии традиционного полулиберального реквизита "интеллигенции" — той самой "интеллигентности" избегает. Ее главный ход — соблюдение дистанции, иными словами, она может позволить себе смеяться над другими только после того, как посмеялась над собой и рассказала, как смеялись над ней.
Проза Рубиной (которую никогда не назовешь "текстом") прошита бесконечными шутками и иронией, но их ритм — от жалости, а не от злости — оплачен собственной биографией. Книга читается залпом — в метро, на диване, в сортире, на лекции — словом, из тех, которую листаешь, проверяя, сколько страниц осталось — в надежде "на большее".
У Рубиной почти нет описаний, ее синтаксическая усидчивость сводится к лаконизму "пошел-вышел-сел", семьдесят процентов составляют диалоги, почти как в детективах. Но за всем этим бесспорны два плюса: во-первых, Рубиной удается избежать "женского" взгляда на вещи, то есть, читая ее рассказы, угадываешь "половую принадлежность" лишь по глагольным окончаниям; во-вторых, за ее "карнавалом" мерцают настойчивые вопросы: кто я? зачем я? кто эти люди? зачем все так бессмысленно и непоправимо?
Как известно, вопросы подобного рода слишком пронзительны именно на фоне веселого маразма — конвойный ангел в который раз спрячет бритву, утаит веревку и заставит телефон позвонить в самый решающий момент: трагедии не происходит. Конвойный ангел снова и снова толкает тебя в спину, поэтому трагедия жизни — это вовсе не смерть. Говоря высоким слогом, трагедия жизни под конвоем ангела Рубиной в том, что она продолжается.
Глеб Шульпяков
|
