Критика
О женском литературном воздухоплавании

        Голос Дины Рубиной, с его чудесной внятностью и артикуляцией, проник в сознание уже давно. Слагаемые его: новомировская женская нота — негромко, но слух абсолютный. Довлатовская особая простота. И, может быть, выполнение социального заказа — на русско-еврейского Фазиля Искандера.
        В Израиле Рубина уже успела после ряда бытовых вещей издать своего "Машиаха", как бы выстроенного изо всей нагороженной здесь вкривь и вкось за 30 лет русско-израильской словесности. Динина языковая политика на этом фоне стилистического беспредела выглядит консервативной: поток варваризмов, необходимых и непереводимых знаков здешней жизни, она не впускает в текст иначе, как в упаковке обговаривания, каламбурных игр и прочих одомашнивающих процедур. Именно эта неспособность сбиться с непогрешимого тона приносит рассказчику восхищенное доверие и в делах уже не только языковых. Как бы то ни было, у Рубиной написался, по сути, единственный удачный роман семидесятых. Вещь, правда, очень милая, но не слишком ли архаичная в своей неофитской ясности?
        Этот завершающий, суммирующий характер "Машиаха" сказался на его рецепции: роман обиженно отвергло поколение литераторов семидесятых — первооткрывателей многих тем, ставших уже общеобязательными в литературе об Израиле. С другой стороны, авангардная фракция, так сказать, распятая на кресте своей элитарной нечитабельности, не простила Рубиной, что книжка ее глотается на одном дыхании, а словечки надолго остаются на языке. (Помните: зеленый свитер того колера, о котором в Тернополе говорят "сотчный"?)
        Но в "Машиахе" есть принудительность темы, неизбежность метафорических рядов, катарсис по команде. Мне кажется, что именно от этой отягощенности корзинами абсорбции и прочими общественно-политическими авоськами, библейскими переметными сумами — душа автора взбеленилась и воспарила в области тематической свободы. Выбор испанской темы в новом романе Рубиной неожидан, как нечаянная радость. Почему и правда не сменить олимовские кроссовки фабрики Скороходова на испанские сапоги-скороходы? Почему не придраться к наличию персонажей-эмигрантов из Аргентины и не взорлить к гаммам, незнакомым и торжественным, к холодным черно-зеленым тональностям — в них мы по-новому увидим примелькавшиеся скальные виды спальных деревень под русским Иерусалимом.
        Рубинская Испания, по гордому ее признанью, чистый эксперимент, очковтирательство, а значит, высший литературный пилотаж. Разомкнутое пространство необходимо для очаровательного остроумия писательницы — в замкнутой трехмерной бытовке оно, может быть, задохнулось бы.
        Нравится нам эпиграф, кончающийся так: "Иисус Христос. В личной беседе". Очень нравится и транслингвистическое хулиганство Рубиной, даже больше, чем раньше. И ох, как нравится рыбный натюрморт в серо-розовой гамме. И ужасно — прекрасный лорковский колорит нравится, и детектив с инцестом, карнавалом и бутафорским садизмом, снимающим мелодраму, — нравится.
        Но больше всего нравится, конечно, Белоконь. У Довлатова в "Зоне" есть дивный сюжет — постановка пьесы о Ленине силами зэков. А у Рубиной это репатриантская художественная самодеятельность, ее энтузиаст — Белоконь, который представляется: "Наша цель — дарить людям шасте". Он поет:
        Хари, хари, моя звезда,
        Звезда Сио-о-на милая!

        Оправившись от корч хохота и вытерев слезы, мы готовы поклясться, что "Последний кабан из лесов Понтеведра" легче получит литературную премию, чем "Машиах", — именно из-за воздушной легкости своей.
        Но не только: Рубина здесь приближается к той жаропышущей, мерцающей, сверхнасыщающей концентрации смыслов, которая нужна для европейского романа. И мы не удивимся, если узнаем, что, пока мы тут пишем рецензии, расторопные ребята уже переводят роман Рубиной на иностранный язык (как всегда, прежде всего на итальянский и голландский — ведь культурная Европа неанглоязычна).
        В общем,
        Подарить ему барана,
        Он изрядно подшутил!

Яаков Шпренгер, Гриша Инститорис,
журнал Солнечное сплетение, №2, 1998, Иерусалим