Интервью

Дина Рубина: "У счастья не может быть опыта"

Дина Рубина

Ее произведения — гимн душе человеческой — слабой, несовершенной, ранимой. И такой узнаваемой... Ее герои... это — мы с вами . Привыкшие считать минуты, но не замечать года, транжирить радость, но копить печали, убегать от проблем, не давая им имен... Невероятна сила ее художественного слова. Причина — искренность и настоящий талант. Можно сколько угодно рассуждать о потерянном поколении , но пока мы читаем НАСТОЯЩИЕ книги — жизнь наполнена смыслом. И не победит нас ни оголтелое невежество, ни вирус стяжательства, ни повседневная рутина. Интервью с Диной Рубиной — замечательный подарок писательницы русскоязычному Монреалю.

Дина Ильинична, я всегда сравнивала писателя с экстрасенсом — тонны положительной энергии — людям, а что — себе ? Не остается ли ощущение пустоты, невосполненности душевного пространства? Не слишком ли дорога цена "обнажения души"?

— Знаете, во-первых профессия писателя — это отнюдь не всегда "обнажение души", это, скорее, строительство своего душевного пространства; вообще, творчество, это, конечно, использование и своего жизненного опыта, но оставаться перед читателем в нижнем белье… это выбирает далеко не всякий творец, а если уж выбирает, то это такое белье, что — как говорила моя бабушка, — "есть на что посмотреть".

Во-вторых, каждый из нас, и не только писатель, всегда платит за все валютой собственной жизни: за счастье, за творчество, за любовь, за увлечения…Боюсь, то самое ощущение пустоты, душевной невосполненности, о которых Вы говорите, возникают время от времени у любого человека. У писателей же есть преимущество: они "стражи времени", в их власти — запечатлеть миг, день, сценку, разговор, какое-то сильное переживание, — словом, то самое "остановись, мгновенье!". Так что, мы, полководцы слов и фраз, наоборот — в более выгодном положении: у нас, помимо груза нашей собственной жизни, есть еще "дополнительный вес", разрешенный небесной таможней.

Ваши герои — насколько дороги они Вам? Ведь, вскрывая нарывы, поневоле причиняешь боль. Случалось ли сталкиваться с обидой и непониманием со стороны прототипов?

— О, это мой любимый вопрос. Обида? Непонимание? А судебный иск тысяч на 250 шекелей — не хотите ли? А пропасть денег, ухлопанная на адвоката, который должен доказать, что ты не верблюд? Хотя сам-то ты уж точно знаешь, что — верблюд, верблюд, да что там верблюд, — волк, шакал, гиена! Ведь это особый природный процесс — создание иной реальности, художественного произведения. Ну, казалось бы: что тебе стоит изменить внешность героя, чтобы он резко отличался от прототипа, тем более. что в тексте герой все равно всегда получается совсем иным? Поменять ему имя, биографию, пол, наконец?!

Увы, это почти наверняка убьет вещь в зародыше, поскольку на первом этапе создания текста, пока герой не зажил своей собственной жизнью, он соединен с прототипом живой и тонкой нитью примет облика, деталей биографии, звучания имени…Зато потом, когда герой начинает жить собственной жизнью, прототип, как говорят сегодня — "может отдыхать" — он становится настолько бледной тенью литературного персонажа (при условии талантливости автора произведения, конечно), настолько по сравнению с ним неинтересен, что и говорить не о чем. По моему глубокому убеждению, прототипы персонажей, даже тех, которых критики называют "отрицательными", должны были бы платить нам, авторам, за увековечивание. Ведь это поистине "памятник нерукотворный".

Как возникает Идея? Достаточно брошенного вокруг взгляда, или "вино" настаивается годами, а толчком к записи Воспоминания является случайность?

— Это по-разному бывает. Идея создания картины "Боярыня Морозова" пришла к Сурикову тогда, когда он увидел черную ворону на белом снегу. Сознание творца причудливо и непредсказуемо. Зигмунд Фрейд, который брался все и всех объяснить на фундаменте своей теории, писал: "перед проблемой писательского творчества психоанализ слагает оружие".

Толчком к тому, чтобы в тебе "забрезжила" идея повести или рассказа, может быть действительно случайная сценка, песня, донесшаяся откуда-то с верхнего этажа отеля, куда ты вселяешься на одни сутки, случайная фраза, или подробно рассказанная история. Бывает, запись "спит" в каком-нибудь блокнотике годами, и вдруг новые обстоятельства, новое лицо внезапно отзовется в старой теме, и состав, "отогнанный в тупик", вдруг цепляется к паровозу и бойко разгоняется на рельсах…

Бывает, что ты пишешь годами рассказ, а роман заканчиваешь в "один присест", за какие-нибудь три месяца.

Любимое Ваше собственное произведение и любимый герой?

— Любимое — всегда то, над которым сейчас работаю, то же касается и героя или героев, которые только "вылупляются". Другое дело, что есть у меня — как у любого писателя, — вещи со счастливой судьбой, особенно счастливой судьбой. Почему-то. Например, роман "Вот идет Мессия!", который переведен на несколько языков и издан большими тиражами.

Мнение рядового читателя, быть может, не всегда однозначное, — как много значит для Вас — или — внутренняя убежденность в собственной правоте — всегда сильнее?

— Понимаете, "правота" — это совсем чуждое для творчества слово. Создатель художественных текстов — не ученый, не политический деятель, не историк, которые выдают "на гора" ту или иную теорию или придерживаются той или иной позиции. Творец всегда создает совершенно новые миры, в которых правота может быть только художественной, то есть, проявляться только в категории качества текстов. Поэтому и только поэтому мнение рядового, да и не рядового читателя мне уже ничем не поможет. Это все равно как кто-то посторонний, или даже близкий станет высказывать вам мнение по поводу внешности вашего ребенка. Быть может, он и неказистым получился, но он уже есть именно такой, каким вы его родили, нравится это кому-то или не нравится.

Кто оказал наибольшее влияние на Вас — как на зарождающуюся Личность (Писателя)?

— О, Господи, да кто ж сумеет ответить на этот вопрос?! Не исключено, что Петрович, кочегар в нашем дворе во времена моего детства. Он когда-то был профессором. Отсидел в сталинских лагерях, и не смог вернуться в Москву. Устроился истопником в нашей кочегарке. Собирал вокруг себя детей нашего двора, раздавал листочки, заставлял рисовать, решать задачки — кто на что горазд. Меня называл "Профессор кислых щей" — я носила очки…Или Чехов, — я с самого малого детства читала его ранние рассказы, они в меня "въелись", как это только в детстве бывает — въелись интонационно, нравственно, образно…Вообще. человек никогда не в состоянии ответить на этот вопрос во-первых, со всей откровенностью, во-вторых. Со всей ответственностью. Всех нас формирует слишком многогранная среда, чтобы делить ее на "влияния"

Ощущение счастья — нематериально. Поделитесь особенно запомнившимся опытом счастья.

— У счастья не может быть "опыта". Счастье — это всегда магниевая вспышка Судьбы, даже если она длится какое-то время. Потом, в воспоминании, это предстает перед тобой именно вспышкой. Делиться такими вещами считаю неприличным, да и просто глупым. Это у каждого — свое личное богатство, которое он держит под спудом.

Правда, есть еще особое счастье творца, понимание бесконечности и прозрачности мира и осознание общности законов творения. Счастье создания твоей собственной вселенной — неважно, что эта вселенная собой представляет. Но и это счастье нерассказуемо. А вот описать счастье героя — возможно, при наличии известного таланта.

Мужское и женское счастье — отличны как мужская и женская проза — или вся разница лишь в угле зрения, под каким смотреть?

— Поскольку я не признаю существования особой женской прозы, как и особой мужской, а признаю только талант личности любого пола, то, соответственно, вы сможете продолжить мой ответ на заданную тему…

Вы производите впечатление сильной личности — так ли это? Труднее ли с этим жить?

— Я не знаю, не могу оценить — сильная или не слишком сильная личность то, что составляет мое "я"; слишком много компонентов входит в состав того, что мы называем "личностью". Да и кто называет, кто оценивает нас, кто в состоянии полно, со всех сторон, абсолютно объективно оценить того или иного человека? Я знала людей, которых на службе считали сильными и даже жесткими людьми, и которые в семейном кругу, рядом с близкими выглядели мягчайшими, кротчайшими созданиями. До меня иногда доходят абсолютно разные оценки моего характера и того, как я держусь. Иногда приходится слышать, что я — "железная леди", и только близкие (родные, друзья) знают — какие веревки они из меня могут плести.

Израиль для Вас — Вторая (или , быть может Первая — и так бывает...) Родина, или больной ребенок в семье ?

— Израиль для меня — мой дом, место, где живут мои близкие; это не только семья, это и семьи друзей, родственников… К тому же, я очень серьезно отношусь к этой земле — во всех смыслах. И уж, конечно, боли этой страны касаются меня самым непосредственным образом.

Место (страна) обитания — наиболее душевно — комфортное для Вас?

— Ну, это просто. Душевно комфортно я обычно чувствую себя на отдыхе с мужем. Как правило, это путешествие с выверенным, составленным нами собственноручно маршрутом. И тогда я комфортно чувствую себя в Амстердаме, Венеции, Праге…

Вот, пожалуй, Прага — это город, где я согласна была бы пожить подольше — месяцев пять-шесть, например. Может быть, потому, что чувствую себя там "немножко родственником": сейчас в Праге выходит на чешском мой роман "Вот идет Мессия!"

Семья и призвание — в Вашем случае — шагают рука об руку или...?

— Просто я выкрутилась из положения с известной еврейской изворотливостью: я приспособила семью под призвание. Мои близкие с редкой кротостью воспринимают то обстоятельство, что чуть ли не в каждом произведении фигурируют в самых разных ипостасях. Все идет в дело в нашем ремесле, даже близкие, даже наша боль и наше счастье…

Книга, которую бы Вы взяли с собой на необитаемый остров?

— Нет, вот на этот вопрос позвольте не позволить. Я же не пятиклассник средней школы города Волоколамска. Никакую книгу (если условие, что она — одна) с собой на необитаемый остров я бы не взяла, так как не в состоянии читать двести раз одно и то же. Я бы лучше там их писала. В этом, кстати, кроется некая прелесть ситуации…

Расскажите, пожалуйста, о Ваших творческих планах, о будущих встречах с читателями, нет ли на карте Ваших маршрутов города Монреаль?

— Только что у меня вышла книга рассказов о любви, так и называется — "Несколько торопливых слов любви", а сейчас я заканчиваю работу в московском Сохнуте, и в августе возвращаюсь домой, где засяду (собственно, уже пишу) за новый роман "Синдикат" — о всей этой жизни в Москве, о России, об Израиле… Будет очень острая, очень смешная и трагичная книга. Надеюсь издать ее где-то к декабрю, вот тогда и увидимся. Тем более, что в Монреале я не была никогда.

Беседовала Лада Миллер,
газета "Монреаль-Торонто", 18 июня 2003 г.
Фото Ильи Долгопольского