Интервью

Дина Рубина: "Я всегда обуреваема искушением сделать финт в сторону"

Дина РубинаОдна из самых ожидаемых кинопремьер сезона — фильм Константина Худякова "На Верхней Масловке" по одноименной книге Дины Рубиной. Главные роли в этой картине исполнили Алиса Фрейндлих и Евгений Миронов. В преддверии премьеры корреспондент Газеты Мария Терещенко задала несколько вопросов автору повести и киносценария писательнице Дине Рубиной

— На своем сайте вы пишете: "Играть меня в театре и кино так же невозможно, как играть Искандера или Довлатова". Тем не менее скоро выходит фильм по Вашей повести "На Верхней Масловке". Как вы относитесь к этому факту, видели ли вы сценарий, и есть ли у Вас надежда, что фильм получится хороший?

— Сценарий я не только видела, но и писала. Доконал меня Константин Худяков, сломил непреклонную авторскую волю: никогда близко не подпускать к себе киношников. И вот, не убереглась девушка: подпустила, и фильм снят. Сама-то я, правда, его еще не видела, но уверена, что такие мастера своего дела, как Константин Худяков, Алиса Фрейндлих, Евгений Миронов каши не испортили, а наоборот.

— Повесть "На Верхней Масловке", имеет ли она какой-то реальный бэкграунд, а персонажи — прототипов? И связано ли в Вашей жизни что-то конкретно с Верхней Масловкой и с домом художников? Ведь именно там происходит действие?

— Где же еще, — именно там, в замечательном этом старом доме на Верхней Масловке, которому давно пора бы присвоить значение памятника национальной истории искусства, так как в нем жили и работали столько выдающихся художников и скульпторов, что рука устанет список писать! Жила там и потрясающая Нина Ильинична Нисс-Гольдман, прототип моей Старухи, личность выдающаяся…Конечно, в повести не буквально она и история вокруг нее, но навеяно все ее личностью, юмором, мощью ее характера, силой таланта к жизни…

— В Ваших книгах много есть деталей, вроде бы взятых из жизни. Ведете записи или полагаетесь на память?

— У любого писателя детали взяты из жизни — мы не существуем в безвоздушной среде. Достаточно перелистать записные книжки Чехова. Умение видеть, слышать, обонять — это все наш рабочий инструмент, который всегда в действии. В молодости моя память обладала абсолютным слухом и зрением: я помнила и видела все вокруг, и никаких записных книжек мне не требовалось заводить. Сейчас, конечно, то и дело тянешься украдкой достать блокнотик, черкнуть два-три слова, по которым потом реконструируешь, например, дивный скандал в автобусе.

— Две ваших повести — "На Верхней Масловке" и "Двойная фамилия" — написаны в своеобразном жанре — это своего рода психологический детектив, где расследуются сложности человеческих отношений. Насколько эти два произведения связаны? И почему впоследствии вы отказались от этого жанра?

— У двух этих вещей связь только одна — они написаны в один временной период, по-видимому, тогда мне так дышалось, виделось, чувствовалось. Искушения повторять стилевые или структурные достижения некогда написанной, пусть даже и удачной вещи у меня нет никогда, наоборот — я всегда обуреваема искушением сделать финт в сторону, совершить зигзаг, обманный маневр — вот, как баскетболист, овладевший мячом, обманным движением его уводит. Например, сейчас, после острого романа "Синдикат", я пишу чрезвычайно элегичную, прозрачную, "красивую" книгу новелл о странствиях по разным странам.

— Вы начали писать в очень юном возрасте. Перечитываете ли вы то, что написали лет в шестнадцать, и как относитесь к этим произведениям?

— Увы, я вынуждена перечитывать то, что наваяла чуть ли не в яслях, когда выходят переиздания моих книг — авторскую вычитку никто не отменит. Хотя, часто мухлюю: если мне кажется, что корректор хорошо поработал, я халтурно пробегаю сконфуженным взором тексты этой, некогда задорной и довольно заядлой задрыги, которой была я...

По этому поводу вспоминаю одного соседа с нашего ташкентского двора, дядю Володю. Он должен был писать какой-то свой докторат. Но не любил и до смерти не хотел этим заниматься. Он переделывал всю домашнюю работу в доме, а когда уже делать совсем было нечего, говорил: "А теперь пойдем покормим собачек", — и выходил во двор кормить приблудных дворняг. Примерно так я вычитываю свои старые повести и рассказы.

Вообще, никогда не могла понять нежной любви писателей к своим старым текстам. Впрочем, если не ошибаюсь, Лев Толстой однажды нашел в столе лист какого-то текста, прочитал его, сказал: "а ведь хорошо написано. Кто автор?" И с удивлением обнаружил, что автор — он сам.

— Вам очень часто задают вопросы о русской диаспоре в Израиле, чуть ли не чаще, чем о книгах. Вас это не смущает?

— Но ведь писатель по сути своей — личность общественная, хочет он того, или не хочет. И его литература неразрывно связана с его гражданской позицией, каким бы букой он ни был в частной жизни. А иначе и не бывает. Тут недавно мой сын заглянул в какую-то поисковую систему и шутки ради написал мое имя. После чего, притихший, сидел несколько часов — вычитывал хвалу и хулу по всем направлениям. В ужас пришел. Мам, говорит, как скрыться?! А никак не скроешься. В силу профессии, ты проговариваешь свою жизнь, жизнь своего окружения, своей страны, своего народа — следовательно, находишься под постоянным "колпаком" у каждого встречного-поперечного, кто научился в третьем классе складывать буквы в строчки.

— Вы выложили на своем сайте почти все свои тексты. С чем связана такая щедрость?

— Спасибо на добром слове, матушка... На самом деле, я, конечно, выкладываю далеко не все свои тесты, но, верно, многие. Люблю и жалею своих читателей на каком-нибудь далеком острове Буяне, где нет хорошего книжного магазина, или просто не хватает этих проклятых буянских денег — купить книжку. Вместе с тем, не могу не отметить, что, получая на адрес своего сайта разные-всякие письма, несколько раз я напарывалась и на хамство, и на обвинение в стяжательстве, — за то, что мгновенно по первому требованию не пересылала свои тексты "антиресующемуся лицу". Велик и широк наш, самый читающий в мире читатель. Хорошо бы сузить, как писал Достоевский.

Беседовала Мария Терещенко,
"Газета", 23 февраля 2005 г.