Интервью

Канатоходец

Девочка по имени Дина вышла из "Зеленого портфеля" журнала "Юность", когда ей не было шестнадцати. И оказалась на литературной ниве. На ниве все толкались, чтобы заслужить право. Право печататься, издаваться, быть великим, выдающимся или, хотя бы, зрелым. Дина была и зрелой, и молодой, и красивой одновременно. К тому же, могла многим писателям давать уроки музыки — она не по своей воле закончила консерваторию. Одна из ее книг так и называется "Уроки музыки". И там, конечно, не только про музыку. Там... Наши, не всегда владеющие русским, бабушки, читая Дину Рубину, сказали бы: "Оторваться нельзя." Да, нельзя. Нет предложения, которое хочешь проскочить, нет страницы, которую можно пролистать. И нет главного врага читателей — скуки. Хочется быстро дочитать до конца. Когда-то в моем школьном дневнике учительница написала: "Родители, примите меры! Ваш ребенок глотает книги." Да кто ж их глотал? Грязные, потрепанные, библиотечные? Просто не хотелось ждать долго, а на уроке за 45 минут можно, о-го-го, сколько прочитать. Кстати, Дину Рубину не раз ловили на уроках физики за чтением недозволенной литературы. Я вспомнила эту запись в дневнике, когда взяла книги Рубиной. Проглотила их сразу. Целиком. А теперь завидую тем, кто этих книг еще не читал. Им предстоит испытать эту бурю, борьбу с самим собой: телефон, телевизор — все отключить! Забыть на время про страну проживания и неродной язык с ведущим словом "бизнес". Забыть. И вернуться туда, где было много других ведущих слов, правда, неформальных, но они правильно отражали жизнь, в которой мы жили. А еще интересно оказаться в стране, где мы могли бы жить, но побоялись поехать туда. А Дина Рубина не побоялась. Не побоялась воссоединиться со своим народом. Она эту страну любит и хорошо говорит на новом языке, в котором, к сожалению, нет гласных звуков. Но родным языком останется русский и пишет она на нашем так, что, как говорили не только бабушки: "0торваться нельзя."

Быть знаменитым трудно. Узнают, признаются в любви, дарят цветы, подарки, делают все, чтобы знаменитый начал задаваться. Дина знаменита давно. И на своей первой родине в Ташкенте, и на своей второй родине в Москве, и на своей настоящей родине в Израиле, и на нашей изобильной родине в Америке. Она — член Пэн-клуба, а туда принимают не членов Союза писателей, а, сами понимаете, только писателей. И когда я по телефону услыхала ее низкий, с характером, голос, то подумала: "Да, наверное, задается. Или курит." Оказалось все не так. Не курит и дыма не выносит. И не задается. Очень организована, ложится рано, встает рано, собирается быстро, как по тревоге, а также соблюдает традиции бывшего жителя солнечного Узбекистана — любит дарить подарки.

Среди 15 городов Америки, где Дина Рубина выступает как автор и исполнитель своих рассказов, был и наш город. Чем же он запомнился Дине? Неловко было спрашивать, не хотелось услышать правду. Конечно, писатель — не певец и не танцор, писатель требует определенного внимания. Но в огромном зале были заняты только два ряда. Маловато для города в несколько десятков тысяч русскоговорящих. Дина Рубина пишет не для избранных. Каждый может открыть книгу и наслаждаться :блестящий язык, юмор и иногда проскакивающее крепкое слово. И кажется, что пишет она так легко. Ей так не кажется. "...Ведь любой сочинитель до известной степени — канатоходец. Осторожно переступая по сюжету с пятки на носок, балансируя для равновесия с какой-нибудь убедительной деталью в руках и стараясь не смотреть в бездонную пустоту подо мной, я ежесекундно рискую разбиться в лепешку — изображая, скажем, Испанию, в которой я никогда не была. И эта смертельная опасность — единственная реальность во всей фантасмагории моей бродячей жизни..."

Среди ее героев нет сталеваров и шахтеров, работников полей и ферм. В ее книгах живут художники, писатели, корректоры и врачи, музыканты и учителя, весь немногочисленный во все времена культурный слой, тоненький, уязвимый, безденежный, но гордый. У многих авторов есть похожие герои, но они не живут, а переползают со страницы на страницу, и мы, если есть терпение, ползем вместе с ними. У Рубиной каждая страница подключена к линии высокого напряжения, по закону физики оно передается нам и очень не хочется отключаться.

"Когда я уже смогу задать вопрос?" — спрашивала до и после концерта. "Потом, — говорила Дина. — А можешь и не спрашивать. Все ответы в моих книгах." В книгах ответов много. Но писатель сидит рядом, как не спросить о чем-нибудь глобальном.

— Дина, что страшнее: прошлое, настоящее или будущее?

— У писателя нет прошлого. Писатель — человек без прошлого, потому что свое прошлое он перерабатывает, как перерабатывают стекло, бумагу. Да, перерабатывает на свои произведения. Поэтому писатели редко когда бывают интересными людьми. Это люди, которые ничего не могут сказать ни по какому поводу. Они все говорят в своих произведениях. Что касается будущего, то...я всегда трепещу перед ним, я человек очень тревожный, мне всегда кажется, что придет что-то страшное. В то же время все это сплавлено с какой-то дикой надеждой на то, что все мы будем счастливы и жить будем вечно. Все это вместе дает этот дикий гибрид, при помощи которого, как при помощи горючего создаются те или иные художественные произведения. Ну, а настоящего просто нет. Оно немедленно либо становится прошлым, либо остается будущим.

— С логикой у тебя все хорошо. А с математикой?

— Очень плохо было с математикой и плохо по этому поводу сейчас с компьютером. Непригодна я совершенно ни к каким техническим начинаниям. Не в ладах. Даже не могу вкрутить лампочку.

— Но это не помешало тебе стать знаменитой.

— Нет, я не была знаменита. Я была, скажем, известна в каких-то кругах. Просто я печаталась в очень популярном журнале "Юность", он выходил неслыханным тиражом, около 3 млн. экземпляров. Поэтому я была известна, печаталась часто. Последние годы меня перестали печатать в "Юности", потому что я стала писать лучше. По настоящему я стала набирать литературный вес, когда переехала в Израиль. Вот тогда обо мне стали серьезно писать критики. Печаталась в "Новом мире", в "Дружбе народов", и стала какой-то неизвестной птицей: израильским писателем, который пишет на израильских реалиях совершенно российские вещи.

— Значит, теперь к тебе там относятся трепетно?

— Нет, я не назвала бы это словом "трепетно". Никто там не трепещет, кроме всего прочего, там есть свои кумиры. Но интерес ко мне, безусловно, есть.

— А у тебя есть свои кумиры?

— Есть какие-то прозаики, с которыми я чувствую этическое родство. Это не всегда отечественные писатели. Я очень люблю американскую литературу. Мне близок Селинджер.Стейнбек, Фолкнер. Очень люблю английского прозаика Лоренса Даррела, мне очень близок Довлатов, я очень люблю Искандера.

— А Губерман?

— Губерман — мой друг, он мне близок, как человек. Есть вещи которые мне очень нравятся у него. Как правило, я чуть ли не одна из первых слушательниц, он мне просто звонит по телефону и читает. Я люблю многие его вещи, но на самом деле, с друзьями сложно, уже перестаешь различать, что тебе в них нравится: то, как они курят, то, как они выпивают у тебя на кухне или то, как они пишут. У меня очень близкая подруга Вероника Долина, подруга юности. Я иногда начинаю плакать вдруг от ее песен. Я не знаю, плачу ли я от какого-то впечатления творческого или оттого, что это наша молодость ушла.

— Около 20% населения Израиля — наши соотечественники. Среди них много русских писателей?

— Существует большой союз русских писателей, около 400 человек, их очень много, но это не значит, что они все писатели. В Израиле живет Анатолий Алексин, Григорий Канович, Игорь Губерман.

— У тебя там много друзей?

— Близких — мои старые друзья в количестве трех человек. Больше мне, как бы, и не нужно. Огромное количество приятелей, огромное количество людей, которым я симпатизирую и бесконечное количество знакомых, от которых я спасаюсь отключением телефона из сети. И в России, конечно, остались мои друзья, много людей, которые мне близки.

— Мы прожили почти целую жизнь в одной стране. Начали жить заново в других странах. Вторая жизнь. Восемь лет я в Америке, восемь лет — детский возраст. Многое, конечно, об этой стране никогда не узнаю, но познавать интересно. Так что же это — вторая жизнь? Подарок судьбы или катастрофа?

— Это любопытно. На самом деле, я думаю, эти эксперименты проделывать, скажем, обыкновенному человеку очень болезненно. Человек, по моему глубокому убеждению, должен жить и умереть там, где он родился. Что касается меня, это совсем другое дело — это писатель в поисках сюжета. Я подсознательно всегда стремилась спустить с себя шкуру для того, чтобы там проросла новая. Это род некого мазохизма. А если б я хотела какой-то судьбы для себя, то хорошо бы родиться в маленьком городке, прожить в нем всю жизнь, не быть никаким писателем, а быть просто какой-нибудь домохозяйкой. Мне так кажется сейчас.

— Это трудно проверить.

— Это трудно проверить, в это трудно поверить. Тем не менее, мне так кажется сейчас.

Беседовала Александра Ходорковская