Интервью

Круг по нашему милому городку

Дина Рубина — Дина Ильинична, расскажите о последнем визите к нам.

— Визит — это слишком торжественно. Просто нагрянула и недели две принюхивалась, присматривалась к новой для меня реальности. Интересно. Странно. Очень смешные рекламные щиты. Например, щит, на котором изображены четыре старухи в купальных костюмах, одна почему-то зеленого цвета. Сидят сиротливо, зрелище малоаппетитное. Под этой чудной картинкой написано: "Офисная мебель". Что? Почему? Московские друзья плечами пожимали — оказывается, не обращают внимания. Вот еще: "евроремонт". Произносится с большой буквы и с тайным благоговением. Что это такое? Европейский ремонт? Еврейский ремонт? Когда плитка и обои приличные, что ли?

Но, конечно же, любовалась центром Москвы — дома реставрируют именно по европейским стандартам. Но лица людей в метро по-прежнему напряженные, усталые, как бы стертые... Их-то никто не реставрирует.

— Вы росли в Ташкенте, а значит, еще до Израиля знали восточный мир?

— Знаете, все-таки не стоит путать Среднюю Азию с Израилем. Это распространенное и глубокое заблуждение, продиктованное первым впечатлением от израильского солнца и золотого купола мечети Омара... Нет, здесь — Средиземноморье, это совершенно другое мироощущение, другие принципы отношения к жизни, другое отношение к женщине (!) — как известно, это главный показатель цивилизованности общественного сознания. (Разумеется, говорю об израильтянах, а не арабском обществе с его традицией многоженства.) К тому же эту страну строили выходцы из России, Белоруссии, Польши. Кстати, годов до пятидесятых, до приезда миллиона евреев из стран арабского Востока, к женщине обращались не иначе как — "пани".

Я бы, скорее, сравнила Ташкент и, скажем, Иерусалим не по признаку "восточности", а вот по этому вавилонскому смешению языков, лиц, характеров, традиций. По освещению, по южной пылкости, по невротичной подвижности реакций... По некой доминанте, которую я назвала бы "домашностью жизни".

— Что запомнилось из первого знакомства с Землей Обетованной, может быть, какая-то сценка или диалог...

— Сценка... Диалог... Очень смешно звучит, знаете ли... Это все равно что попросить больного после тяжелого наркоза припомнить, во что была одета главная медсестра в приемном покое... Какая там сценка! Обморок, забытье, клиническая смерть... Мы ведь уезжали в девяностом, навсегда, с потерей гражданства, обобранные государством, нищие. Чтобы сдать квартиру в ЖЭК, требовалось еще уплатить пятьсот рублей за ремонт. И вот, знаете, я страшно легкомысленный с деньгами человек, мотовка, каких мало, растяпа, а вот эти пятьсот рублей забыть не могу... Ну, грохнулись на эту землю, как вы там говорите, обетованную, поначалу здорово задницы отбили... Впрочем, обо всем этом я пишу.

А первое знакомство... Прилетели ночью, лил страшный дождь, бежали в гору, наверх, по каменным ступеням... Вбежали в очень странную квартиру без прихожей... Все как во сне. Вот в Пророках и написано — "и будете как во сне...". А утром я проснулась и увидела в окно глянцево-синее небо и багряно-лиловые цветы какого-то плюща на желтовато-розовой каменной кладке стены соседнего дома. Проем театрально полукруглого окна... Помню, в ошарашенной башке мелькнула мысль: "Как-то все у них здесь слишком картинно..." Это после слякотного таможенного Шереметьева было довольно сильное впечатление...

— Несколько лет вашей жизни в Москве после Узбекистана — что это были за годы?

— Вы спрашиваете, словно я из Зимбабве в Россию приехала, пожила маленько, а потом в Зимбабве же и отчалила... Не забывайте, что я хоть и родилась в Ташкенте, но все-таки в то время это был Советский Союз, империя, со всеми вытекающими отсюда подробностями жизни. Русский язык как государственный, школа, консерватория, русские газеты и журналы... Своя уютная русская интеллигентская среда, особо-сердечно-скандально-южная (о которой я как раз сейчас пишу новый роман...). Здесь не все так просто. К тому же я стала очень рано публиковаться в журнале "Юность"... Так что когда физически переехала в Москву, в 84-м году, я, знаете, к тому времени неплохо владела русским языком и разными другими вполне российскими обиходными привычками.

— У вас религиозный муж, а собственные взаимоотношения с иудаизмом?

— Как с папой. Даже если с чем-то не согласна, лучше промолчать и сделать так, как он требует. Все равно потом выясняется, что он был прав.

Кстати, папа-то у меня — атеист и находится в здоровой критической оппозиции к религиозной части общества. Например, приехав, ужасно возмущался, что по субботам здесь не ходит транспорт. "Что за безобразие! — восклицал папа. — Это ущемление права личности на передвижение!" ...Прошло года полтора, родители снимали квартиру в центре города и по субботам папа полюбил спокойные прогулки по тихим улицам. Когда мимо проезжал чей-то частный автомобиль, папа восклицал: "Что за безобразие! Какое право они имеют разъезжать в субботу! Это ущемление права личности на тишину!"

— Однажды вы назвали Иерусалим самой любимой игровой площадкой, на которой верховный режиссер ставит свои спектакли. Наверное, не всегда легко жить, ощущая столь близкое присутствие Бога?

— Человек не может постоянно жить навытяжку — неважно перед каким начальством: перед сержантом, начальником отдела, министром, наконец, Господом Богом. Человек ест, спит, любит, выпивает, выносит мусорное ведро... Иерусалим — резиденция Бога, а я тут живу. Помню, буквально несколько дней спустя после приезда я стояла у какого-то дома. Вдруг подъезжает роскошная машина, и из нее выползает нечто пузатое, волосатое, жующее сигарету, в трусах и тапочках на босу ногу. И идет к подъезду, покручивая на пальце ключ. Я оторопела. Ну, думаю, откуда такое чучело взялось! Центр Иерусалима, а он — в трусах, в тапках... Он наклонился к почтовому ящику, вынул почту и, посвистывая, вошел в подъезд. И я вдруг поняла: просто он здесь живет. Помню, в тот момент мне многое про эту страну открылось.

Сейчас я тоже летом предпочитаю ходить по Иерусалиму в шлепанцах и какой-нибудь рубашонке полегче. Понимаете, жарко...

— Ваш довольно свободный язык приправлен крепкими словечками...

— Ну, бывает, что человек по своему темпераменту вполне в силах оставаться в пределах конвенциональной лексики. И душа не просит большего накала эмоций. А бывает — требует большего градуса. Это как диапазон певца — кто-то берет верхнее "ми", а кто-то и до "ля" дотягивается. Вообще, что вы называете крепкими словечками? Недавно я общалась со своей немецкой переводчицей, и она, так, застеснявшись, говорит: "Да, знаете, есть много непереводимых выражений". Я напряглась. "Уточните", — говорю. "Ну, вот, например, у вас героиня, писательница, кричит взрослому сыну: "Свола-а-ачь! Говнюк паршивый!" Это по-немецки читатель не поймет". — "То есть, как? — спрашиваю. — Вы хотите сказать, что в немецком языке нет слова "говнюк"?" — "Да нет, — смущаясь, выдавливает она. — Такие слова могут быть произнесены... ну... в тюрьме, там... на стройке... А мать... Не может мать крикнуть такое сыну!" Я вздохнула и говорю: "Смотря какая мать смотря какому сыну!"

Я любой исходный материал воспринимаю как строительный. Попробуйте потребовать от художника-монументалиста, чтобы в своем панно он использовал только краски чистых оттенков.

А насчет особых таких белоснежных пуристов... Бывает, мне на выступлениях приходят записки: "Ну, что ж вы, прям, как Губерман! А еще женщина"... Тут хорошо вовремя про Бунина рассказать, Ивана Алексеевича, как однажды он на такси опаздывал куда-то и в ярости страшно матерился. Так вот, водитель такси, из русских офицеров, слушал-слушал, наконец оборачивается и говорит: "Ну, господин хороший! Я пять лет на флоте прослужил, но такого слышать не приходилось!" На что Бунин воскликнул: "А вы как думали, милостивый государь! Я — почетный член Русской академии изящной словесности!"

— Сильно ли поменялся ваш русский и темы книг?

— Это у вас здесь поменялся язык, а моему — законсервированному — с чего бы меняться? Я в этот свой последний приезд в Москву столько новых словечек услышала. Например — "органайзер" — страшное скрежещущее слово. Выясняется, что это просто ежедневник. В самолете взяла почитать "Литературку" и тут же оторопела, наткнувшись на слово "пижонетка". Ну, и так далее. Ничего, будем считать, что это русский язык развивается, а не дегенерирует. Я не ханжа. Насчет тематики произведений — да, она изменилась. Стиль обусловлен ведь и внешней средой, которая у меня поменялась самым решительным образом.

— Ваши дни в Израиле похожи один на другой?

— Начинается день всегда часов в шесть утра с прогулки с моим собачьим человеком по имени Кондрат. Мы совершаем круг по нашему милому городку, потом стоим на вершине холма, и, притихнув и помахивая хвостами, смотрим на Иерусалим, на гору Елеонскую, как плывут над ней, тронутые зарею, персиковые, на сизой подкладке, облака.

— Мы любим писательницу Рубину и, естественно, ждем новых книг. Каких?

— Нынешний приезд в Россию напомнил мне налеты Великого комбинатора на Старгород. Я быстро, пока местные не опомнились, заключила договора на издание четырех книг и поскольку, как Остап Бендер, предусмотрительно изъяла авансы, издательствам, по-видимому, ничего не останется, как все-таки выпустить эти книги. "Последний кабан из лесов Понтеведра" — роман, выходит на днях в издательстве "Симпозиум"; "Один интеллигент уселся на дороге" — сборник повестей и рассказов, и в издательстве "Олимп" — две книги: "Астральный полет души на уроке физики" и "Двойная фамилия" — сборники прозы.

Елена Алексеева
Москва — Иерусалим