Интервью

Дина Рубина: "Жизнь не равна литературе"

Дина Рубина

С той или иной степенью достоверности Вашу биографию можно, как мозаику, сложить из Ваших произведений. Вы даже не прикрываетесь третьим лицом. Может, это умелый, профессиональный обман читателя, но у меня есть ощущение, чтоя знаю Вас, не этапы биографии, а человека — с пристрастиями и слабостями, победами и поражениями. Вы выкрикнули какие-то вещи о своем сыне, языковый и культурный диссонас с дочерью…Не пугает ли Вас такая открытость перед всем миром?

— Бог с Вами, да я — один из самых скрытных писателей! Поищите-ка у меня хоть одну откровенно интимную сцену, хоть одну,— действительно, болевую, трагическую мою — точку биографии, хоть один настоящий (в подлинном, творческом смысле слова, то есть — этический) промах... Я всегда — на белом коне, меня всегда не за что ущипнуть. А то, что я жонглирую домашними, как кеглями...так ведь они — моя собственность, как и весь остальной мир, который я таскаю в своей котомке...Все это: вся жизнь, и я сама со всеми моими детьми и фактами биографии, — абсолютно, смею Вас уверить, неинтересными, заурядными и даже обывательскими фактами биографии, — всего лишь сырой материал для творчества, и все мои домашние лишь в весьма малой степени соответствуют одноименным персонажам. Это не цинизм, это профессионализм человека, который четвертый десяток лет работает со словом. Понимаете, Другая реальность, литература, — настолько нечто другое, чем сырье жизни, что писатель может прикрываться или не прикрываться третьим лицом, может вывернуть все карманы со всем залежавшимся там мусором, — все это (при таланте, конечно, и мастерстве, — иначе мы просто не рассматриваем ситуацию!) не имеет знака равенства с литературой.

Писатель — сказочник, обманщик, фокусник... И хороший чуткий читатель это знает, и никогда не станет допытываться, как ребенок, которому на ночь рассказывают сказку: "А это правда было?".

Меня раздражает знак равенства между писателем и той особью, которую критики называют "лирической героиней". Лирическая героиня (читай: маска) — всегда прием, всегда — средство выразить, сказать, осуществить образ, идею, мысль, всегда — опора некой конструкции. Другой вопрос — насколько автору достает мастерства и таланта вдохнуть жизнь в своего гомункула.

И наконец, пугает ли меня что-то в литературе? — скажем, открытость перед всем миром, если бы таковая действительно наличествовала? В литературе меня пугает только одно: сбить планку, не перемахнуть через некую умозрительную и в то же время ужасающе реальную высоту, которую с последним абзацем романа (повести, рассказа) — надо взять во что бы то ни стало. Невзятая высота в литературе ( у каждого — это своя норма, свои сантиметры или метры) — это крах, провал и ужас, от которого оправляются годами. Это неизбывный ночной кошмар, предвкушение торричелиевой пустоты, следующей за последним абзацем очередной книги... Вот что сопровождает меня всю мою жизнь. Я всегда боялась себя больше, чем остального мира.

Карнавал явно или косвенно присутствует во многих Ваших книгах (даже в "Одном интеллигенте...", как упоминание фамилии Бахтина). Что это для Вас? Знак фразы "вся жизнь — театр" с уточнением, что не театр, а карнавал, или притягательность "внерамочности", перевертышей, языческого утверждения жизни, ее приятия во всей дикости и красоте?

— Но искусство — всегда карнавал, всегда театр, перевертыш...если, конечно, это искусство. Вы говорите о "языческом утверждении жизни". При чем тут язычество? Во всех культурах, в том числе, в еврейской, есть традиции карнавала. Возьмите наш Пурим. Я уж не говорю о том, что мужчины в Пуримшпиле обычно исполняли роль женщин, а это — главнейшее свойство карнавала, но все ходы истории Пурима, весь этот гигантский перевертыш ...— один из древнейших в истории карнавальных сюжетов.

Да, карнавал необычайно для меня притягателен. В литературе он дает очень много возможностей для свободного выражения мысли и, главное, — дает возможность нацепить маску. Что возвращает нас к Вашему первому вопросу.

Еврейской литературе свойственно присутствие чуда. Существует ли для Вас понятие "еврейская литература"? (Знаю Ваше отношение к "женской" литературе. Но все же национальная литература (русская, немецкая и т.д), как понятие, существует?) И присутствует ли чудо в Вашей жизни?

— Присутствие чуда свойственно любой литературе, не только еврейской. Вы ведь имеете в виду не жанровое присутствие? А хоть и жанровое: сказки, притчи, фантастический эпос есть у каждого народа, у евреев, разумеется, тоже. Не думаю, что по этому признаку можно обозначать национальную принадлежность. Понятие "еврейская литература" для меня существует, и в достаточно определенных рамках, хотя, конечно, явление это гораздо сложнее "вогнать" в рамки родовых признаков из-за многоязычности, многоликости и — если можно так выразиться — мультиментальности еврейского этноса... Условно говоря — та литература, в фокусе которой находится еврейское мироощущение, еврейский психофизический тип со всеми его достоинствами, пороками и той неуловимой, но абсолютно реальной субстанцией, которую мы именуем еврейской душой, я готова называть еврейской литературой. Если Вы в этом абзаце замените слово "еврейский" на слово "русский", он сгодится для определения русской литературы. Какой угодно литературы. Язык тут не имеет значения. Что же касается чуда в моей жизни... Да, конечно. Я не перестаю, например, изумляться,. что я — это я... Дважды была потрясена, что создала человека, и оба раза это были разные потрясения: первый раз, — что из моего тела получился мужчина, а во второй раз, что я родила другую женщину. Я и сейчас, бывает, с любопытством и отстранением наблюдаю за двумя этими людьми, бывают минуты — с изумленным откровением: интересно, откуда взялись эти, такие разные люди?!

Литературный феномен Москвы, Одессы общеизвестен. Мне кажется, что о Ташкенте можно говорить в таком же контексте — Дина Рубина, Игорь Бяльский, Эли Люксембург — уже этот набор имен заставляет задуматься о том, что существовала среда. Более того, создается впечатление, что советская ассимиляция евреев там как-то припоздала. Чем обусловлен этот ташкентский феномен, привнесен волной эвакуации во время войны? И была ли, действительно, литературная среда?

— Не сравнивайте Одессу и Ташкент, это разные города при всей схожести южной благодати. В Одессе были дрожжи литературной традиции, в Ташкенте не было ничего и ничего не стало. Имена, которые Вы перечислили, — да, я могу еще с пяток назвать, — но это все равно несопоставимо. В Одессе все произрастало из традиции, Ташкент же, — хотя это был очень интересный город, — все же был проходным двором, в котором застревали, да, но не по своей воле...Я пишу сейчас роман о Ташкенте, там порассуждаю и на эту тему, и картинки кое-какие покажу...

Нет, литературной среды как таковой не существовало. Эта штука пребывает в столицах: в Москве, в меньшей степени — в Питере. Я говорю о правиле; исключения, конечно, есть. Например, Феликс Кривин из такой провинции, что непонятно — как вообще он докрикивал что-то до Москвы. Увы, в Империи литератору надо родиться не в глухой провинции у моря, а в Риме. В советской же империи с определенного времени Римом была Москва. В нее прибредали все, мало-мальски заметные таланты. Другое дело, что провинция всегда была поставщиком талантов...Но осуществлялись они как имена — в литературной столице.

По поводу же ассимиляции... Да, в Ташкенте было все несколько мягче, теплее для евреев. Не так заставляла жизнь выдавливать из себя по капле иудея, чтобы быстренько стать эллином. Кроме того, рядышком существовала большая и аутентичная община бухарских евреев. Да и хозяева, узбеки, притесняемые в своей идентификации, смотрели на евреев более сочувственно, чем на титульную нацию. Словом, было, было обаяние в этой относительной свободе колониального юга...

Вы пишите, что Вашу прозу, как "прозу писателя с ярко выраженной авторской интонацией", невозможно ставить (хотя я думаю, что "Вот идет Машиах" очень сценичен). И, тем не менее, ставят, и сейчас Вы пишите очередной сценарий. Что это будет? И что побудило Вас согласиться?

— Это будет фильм по моей повести "На Верхней Масловке". Меня уломал режиссер, Константин Худяков. Пришел в гости, оказался милым интеллигентным человеком, к тому же еще и талантливым... Ну, и я сдалась.

Что для вас работа в Сохнуте и в Москве? Только "хлеб" или есть еще что-то? Удается ли в Москве, встречаясь с иностранцами, понять, насколько Европа представляет себе, что происходит в Израиле и чем это грозит ей самой?

— Конечно, это не только хлеб, хотя и хлеб тоже. Я не хочу кокетничать: жизнь у меня утомительная, с хлебом не то, что напряженка, но все время надо помнить, что его надо, надо, надо заработать! А тут предложили некую должность с зарплатой... ну и дрогнула, захотелось передохнуть от поездок и выступлений. В результате, только и делаю, что езжу и выступаю по России, Украине, странам Балтики... Разумеется, это еще и Москва, литературный русский Рим, причем, не третий, а первый.

Я же — литератор, пишущий по-русски. Следовательно, мне в Москве медом намазано. Не до такой степени, конечно, чтобы обменять на нее Иерусалим (он-то один, его не бывает ни второго, ни третьего!), но вот потолкаться, позубоскалить, поглазеть на лица... это — завсегда. Хотя, сейчас уже чувствую, что — довольно, пора домой...

С иностранцами я встречаюсь больше не в Москве, а заграницей. Впечатление от них удручающее (под иностранцами я не подразумеваю бывший наш народ, который, конечно, все в основном понимает). Особенно от коренных американцев. Это вообще нация, обманутая психологами. Европейские же интеллектуалы похожи на страусов, которые придут в себя только тогда, когда международный террор вытащит их из песка за хвост, торчащий кверху. Тогда уже и голове ничем не поможешь...

Относительно же Израиля... Видите-ли, антисемитские традиции старой шлюхи-Европы настолько крепки и незыблемы, что надеяться на какие-то изменения, а тем паче — понимание в ближайшее время просто невозможно.

Литература, философия, психология давно и безоговорочно высказались о счастье. И все же, есть ли такая достаточно высокая точка, оглядев с которой свою жизнь, ы можете сказать: "Я счастливый человек?"

— И что они безоговорочно решили — литература, философия и психология? Что счастье невозможно? Но ведь это не субстанция, и не то, что можно потрогать; это то, что человек чувствует. А инструмент, при помощи которого измеряют эту штуку еще не изобретен.

Легкий, веселый, артистичный человек, сангвиник и плут может ощущать себя счастлвым каждую минуту. Меланхолику для этого нужна по-крайней мере серьезная удача. А мизантроп может вообще ни разу за всю жизнь не почувствовать себя счастливым.

Я, например, очень завишу от моей работы: когда она идет день за днем и что-то получается, — я совершенно довольна жизнью и даже счастлива. Если нет — что угодно может произойти замечательного во всех других плоскостях жизни... мне свет не мил...

Хотя, конечно, существуют и объективные причины считать себя счастливым человеком, например: у меня живы родители, оба. Причем, оба — творческие, яркие люди, абсолютно не старики.

У меня есть вышеперечисленные отпрыски моего чрева и древа, а это тоже — не кот начихал. И, наконец, рядом со мной всегда (!) в нужную минуту (!) есть мой муж, человек, которому хочется прочесть то, что написано за день...

Инна Найдис,
журнал "Мигдаль Times"