Интервью

"Смотришь на полки со своими книгами, и хочется повеситься"

У израильской писательницы российского происхождения Дины Рубиной в издательстве «Эксмо» вышел новый сборник рассказов «Цыганка». Снова удачный. Такой вот писатель: больше 30 лет литературной деятельности (начиная с момента, когда она впервые, в 16 лет, напечаталась в журнале «Юность») – и все без провалов и «косяков». «Люблю чувствовать себя Богом на клочке бумаги или на экране компьютера», – впервые сказала мне Дина Рубина в интервью несколько лет назад. «Не слишком ли она, ну, в смысле того, много на себя берет?» – подумала я тогда про себя. Да, в общем-то, не слишком: их, по-настоящему пишущих, «недонцовых», теперь так мало, что имеют право как угодно сказать.

— Дина, вы выглядите и человеком, и писателем вполне благополучным и собой довольным. Вам приходит когда-нибудь в голову: «Какой ужас! Зачем я пишу все это, одно другого хуже?»

— Регулярно. С этим просыпаюсь чуть не ежедневно. Я принадлежу к тем писателям, которые вечно себя грызут. Думаю, что это нормально, и возможно, поэтому и написано что-то приличное. Хотя видела и таких писателей, которые вполне довольны своим творчеством, что, наверное, лучше для психики. А тут живешь-живешь, смотришь на полки со своими книгами, и хочется повеситься. Игорь Губерман как-то мне сказал: «Старуха, столько книг хороших написано, зачем мы еще пишем?».

— У вас есть некий стандарт-идеал среди писателей? Кого, например, обязательно нужно прочесть вашим детям?

— Я вообще-то не люблю ни стандартов, ни идеалов. Кроме того, в каждом возрасте надо читать разные книги. Есть возраст «Трех мушкетеров» и «Двух капитанов», а есть возраст чудесной книги «Дорога уходит вдаль», потом наступает возраст книг Юрия Коваля и Уильяма Сарояна, Фазиля Искандера и Джерома Сэллинджера... Ну, и так далее. Кроме того, ведь каждый читает только то, что помогает ему жить и дышать.

— Сегодня есть люди, которые словно бы не пишут, а «выстреливают» книги. Дарья Донцова, Александра Маринина и т. д. Вы что думаете о таких литераторах?

— Я как-то о них совсем не думаю. Может, потому, что не люблю детективы на российские темы последних десятилетий. В то же время каждый имеет право зарабатывать себе на жизнь доступными и разрешенными законом способами.

— На презентации книги «Цыганка» вы сказали: «Я родилась на русском языке и, надеюсь, на нем умру». А живете вы на каком языке? В смысле, где чувствуете себя дома?

— Мой дом — уже семнадцать лет — в Израиле. И хотя я, очевидно, такое потерянное израильское полено, еще лет 17 назад не могла себе представить, что в моей жизни появится Иерусалим. Сначала моим домом был Ташкент. Я родилась и 30 лет провела там и все еще разбираюсь в своих отношениях с этим городом. Один мой знакомый, чей отец в 1920-е годы оказался в Ташкенте, говорил: я из вас один родился здесь добровольно. Действительно, никто из нас не родился там добровольно. Все мы дети эвакуированных. Иерусалим по освещению, по этой пыли, въевшейся в стены домов, по патине на стволах деревьев, по такой, знаете, сеточке, которая есть на мирзачульских дынях и иерусалимских деревьях, напомнил мне Ташкент. И поскольку я все-таки человек европейских предпочтений, то поначалу даже расстроилась. Ведь рвалась всегда из Ташкента в Москву, в Мо-о-скву. Дорвалась, переехала — и Москвы внутренне не приняла. В конце концов выяснилось, что мавританская архитектура — это мое. А когда я набрела на Испанию и нашла там себя, свои корни, то окончательно поняла, что мое — это, вероятно, Средиземноморье.

— А когда еще узнали, что среди корней ваших цыганские...

— Да, в роду у меня, по семейной легенде, были цыгане. Наверное, поэтому, когда шляюсь по миру, то чувствую себя совершенно счастливым человеком. Правда, страсть к перемене мест и новой ситуации проявляется, только когда душа совсем вольна. То есть если знаю, что с близкими все нормально, и если я не в работе.

— В ваших книгах, да и в глазах, столько темперамента, что сложно понять: как вы с легкостью отказываетесь от московского ритма и довольствуетесь ритмом небольшого израильского города?

— Да меня, собственно, не только московский, но и израильский ритм уже не привлекает. Самое большое счастье, когда я просыпаюсь утром и понимаю, что никуда не надо идти. Моя мать яркий сангвиник, а отец в известной степени мизантроп, человек очень замкнутый, и я наблюдаю, как мой характер постепенно, как ледник, съезжает от сангвинического приятия всего и всех до отцовского ухода в себя. Поутру все хочется куда-то бежать, кому-то звонить, делиться какими-то своими идеями — словом, любить человечество. Потом садишься за работу, отбываешь десятичасовую каторгу, и любовь к человечеству постепенно сменяется любовью к своей прикроватной тумбочке с такой уютной настольной лампой и стопкой книг...

— Легко представляю вас за компьютером или в путешествии. И совсем не представляю моющей полы, чистящей морковку с картошкой. Вы готовите? Гладите? Кричите на мужа-художника: «Снова разбросал повсюду грязные кисти, а я целый день дом убирала!»?

— Насчет мужа-художника я попрошу... Дело в том, что во всем, что касается его профессиональных дел, он даже не аккуратист, а какой-то проклятый педант. У него палитра блестит как зеркало — после рабочего дня. Кисть вообще нельзя оставлять грязной. Она погибнет. Кисти нужно мыть вовремя, сразу после работы.

Но вот однажды я положила его носок посреди гостиной и решила наблюдать — сколько дней тот будет лежать. И мой муж переступал через этот носок три дня. Потом рассеянно его надел, когда не нашел другого. Творческая личность, понимаете?

Что касается меня, я исполняю все обязанности жены и матери семейства. Я что, похожа на белоручку? Или небожительницу?

— Юрий Нагибин в своем дневнике упрекнул Беллу Ахмадулину (Геллу) в том, что она все происходящее между ними перерабатывает в литературный материал. Вы перерабатываете в него самое серьезное в жизни?

— Только серьезное и перерабатываю. И Юрий Нагибин перерабатывал, почитайте его последние книги. Он перерабатывал такое, что волосы поднимаются дыбом. Белла Ахмадулина — просто ангел и сама корректность на его фоне.

— Есть что-то, что нельзя описать, даже если ты Шекспир с Гомером напополам?

— Увы, есть. Человеческая природа может такое сотворить, что литература заскулит и под лавку спрячется. И Шекспир спрячется, и Гомер. Хотя тот слепой, ему легче.

— Несколько лет назад вы мне в одном из разговоров сказали, что дочь служит в армии, вы нервничаете, когда она добирается домой на выходные, звоните бесконечно. Недавно ваша дочь вышла замуж. Как изменилось мировоззрение мамы уже совсем взрослых детей?

— А мировоззрение мамы — разве оно меняется в зависимости от ситуации? Оно всегда одно и то же: чтобы все были здоровы и присмотрены. В этом я чувствую себя древней, как старуха Изергиль. Только теперь мне уже нужно знать, как они — дочь с мужем — добрались на машине в пункт А, не гнал ли он как сумасшедший и что они сегодня ели на обед. А завтра?

— Чем занимаются ваши сын и дочь?

— Сын — советник по продажам в крупном иерусалимском магазине «Хоум-центр», а дочь — студентка Иерусалимского университета. Археология и английская литература, не приведи господь.

— Ваша на сегодня самая большая неудача в жизни?

— Вопрос, что называется, нелегитимный. Так как для писателя самая большая неудача всегда оборачивается в творчестве самой большой удачей. Живем же на топливе собственных биографий. Если же вы имеете в виду творческую неудачу, то это, опять же, не мое дело судить. Есть другие эксперты. Неудачей может быть неожиданная кончина в разгар работы над новым романом — с одной стороны. И она же может быть большой удачей, когда поставлена точка и больше ничего не можешь написать. Так что все на свете обоюдоостро.

— Вопрос к жене художника: нарисуйте, как выглядит женщина-писатель, когда у нее абсолютно все хорошо?

— Это — пожалуйста.

Когда все хорошо, это значит, что работа идет, что всех удалось выгнать из дому по делам-мастерским-работам учебам. Тогда быстро сварить кофе, к черту душ-прическу-кремы — жаль утреннего времени. На переодевание времени тоже жаль, потому что работа идет.

Так что вот портрет женщины-писателя, когда у нее все хорошо: лохматая, в застиранных трениках и пижамной куртке, с чашкой кофе у компьютера, она сидит и зачарованно смотрит в экран на отдельные куски, кусочки, фразы и слова, разбросанные там и сям. И если кто заглянет в экран к ней через плечо, то прочитает там полную ахинею. Но это — будущая книга. Причем автор уже видит ее такой, какой она должна быть. Уже видит, и потому счастлив

Беседовала Евгения Квитко (Москва),
газета "Новое русское слово",
28.11.2007 г.