— Что происходит с мироощущением человека, когда он, ощущавший себя евреем среди русских, перемещается вместе со своей идентичностью в пространстве и становится русским среди израильтян?

— Видите ли, прежде чем он начинает понимать, что "поднявшись в страну предков", самым парадоксальным образом поменял свою этнико-культурную идентичность (простите за омерзительное слово), этот самый усредненный "человек" проходит множество самых разнообразных процессов, переживает множество стрессов разного свойства — не обязательно отрицательного, но и отрицательного — неизбежно. В Израиле целые институты социологов, демографов и психологов работают над изучением этих процессов. Я не специалист, точными данными не владею, профессия моя такова, что мне интересен отдельный штучный человек, а как только сталкиваешься с судьбой отдельного человека, стремление обобщать, глаголить, учить и пророчествовать резко ослабевает.

И поскольку я могу ручаться за подлинность только лишь собственных ощущений, могу сказать о себе:

Я с детства очень болезненно чувствую любое напряжение в "еврейском вопросе". И хотя судьба меня баловала — я родилась и выросла в многоэтническом, разноязыком и великодушном — в те времена — Ташкенте (а не, скажем, в Киеве или Львове), разные "случаи из жизни" бывали, конечно, и у меня. То есть, с еврейской темой была всегда настороже, и если кто что не так сказал, — шкура на загривке немедленно вздыбливалась. Затем — перестройка, и все связанные с ней потрясения. Одним из потрясений — которое пережили, как я теперь понимаю, все наблюдательные, вдумчивые и критично мыслящие люди, были — с одной стороны — необыкновенная волна антисемитизма и активности национал-радикалов, с другой стороны же — необыкновенная, несоразмерная доля участия евреев во всех сторонах жизни перерождающегося государства. Какая-то дикая их активность. Что забавно: меня оскорбляло первое и раздражало второе. Когда я стала ловить себя на том, что считаю — сколько явных евреев попалось мне на эскалаторе в метро, и сколько явных и неявных евреев участвовали в телепередачах за один вечер, — я поняла, что должна либо лечиться от паранойи, либо уехать в Израиль, чтобы забыть о еврейском вопросе. Я уехала. И действительно, чрезвычайно "оздоровилась" в этом смысле. Настолько, что разговоры об антисемитизме на целое десятилетие вообще перестали меня интересовать. Я жила среди собственного народа, в его разнообразной и разноликой гуще, видела высоты его духа и низины его падений, сама была его частью…(Вот только последние два года нашей войны вдруг опять озарили для меня извечный антисемитизм народов, как бы извлекли меня из спасительной скорлупы своей страны и показали — как легко протыкают эту скорлупу средства массовой информации, как легко плеснуть опять в лицо целому народу серной кислотой ненависти).

Насчет же "русской" своей идентичности в Израиле… Знаете, вот на фоне глобальной, вселенской трагичности еврейской судьбы мелкие внутриизраильские этнические разборки этаких евреев с разъэтакими, — выглядят раздражающе. Во всяком случае сегодня мне так кажется. Возможно, с российского расстояния. Возможно, я несколько размякла вдали от дома.

— Многим поколениям читателей русская литература заменяла и философию, и историю, и педагогику, да, практически, и весь гуманитарный цикл. Что представляет собою в этом смысле нынешняя литература на русском языке?

— Вы мне предлагаете прочесть лекцию о нынешней русской литературе? Побойтесь литературоведа (любого)!. Когда это писатель мог что-то путное сказать о литературном процессе, да еще о "нынешнем" литературном процессе?. Он мне попросту неинтересен. Не потому, что никто из пишущих мне не нравится. Наоборот, довольно многих своих писателей-современников я читаю, иных — с удовольствием. Но на основе этих, случайно выхваченных из бешенного потока, книг, делать какие-то обобщения? Увольте.

К тому же, российское общество сегодня так разнородно, такие разные книги читает, в таких разных местах..! И — положа руку на сердце — что такое литературный процесс? Это — как и любой другой общественный процесс — абсолютно неуправляемое, бурное течение жизни. Процессом это становится потом, спустя время, порой — довольно большое время. Тогда и появляются обозначения: Серебрянный век, например…Ну, и так далее. Что касается того, что русская литература заменяла и философию, и педагогику, и всякое-разное и, в том числе, литературу же…так это просто страна такая, Россия, — литературная. Она сама, со всем ее населением, историей, народом и — как вы говорите — всем гуманитарным циклом — является, и всегда являлась объектом литературы, таким гигантским Персонажем.

— Русскоязычные писатели в Израиле, русские писатели еврейского происхождения в России. К какой культуре они относятся — русской, еврейской, общеевропейской, израильской?.. Кого они рассматривают в качестве своего читателя?

— Как только писатель начинает кого-то рассматривать в качестве читателя, а не персонажа книги — капут писателю. Это же касается и всевозможных разбирательств по поводу русскоязычности, еврейскости, израильскости и общеевропейскости. Забыть раз и навсегда все разборки — кто больше, и кто меньше в литературе еврей, — это единственный залог органичности и искренности творчества писателя. Вот вам на эту тему стишок Владимира Орлова:

Под красным знаменем старик по улице идет,
Исаак не просто большевик, — он просто идиот!

— Вы как-то лихо отмерили писателей — размашисто, как сеятель на пашне. Между тем, расстояние от Губермана до Пелевина немалое и непрямое, а от меня до Сорокина вообще не то что дороги — ни тропинки, ни переулка не сыщите, одни тупики, запаритесь по бурелому пилить.

Это — первое. Ну, и главное: вовсе не "безусловно" творчество этих писателей понятно и близко бывшесоветским людям. (Простите, я как всегда противлюсь любому термину, любой попытке из сложной, великой, ужасной и прекрасной эпохи делать картонный макет или этакую инсталляцию из дачного сортира и гипсовой пионерки с веслом).

Что касается реалий любой эпохи — их обветшание и исчезновение — неизбежной процесс, который никогда еще настоящей литературе не мешал. И читателям не мешает. Не мешает читателям Диккенса, что дилижансы исчезли из нашего обихода, равно как и зрителям Шекспировских трагедий не мешает полное отсутствие в их жизни реалий того времени. Во все времена важен в литературе только Человек и мир его чувств. И для того, чтобы показать этот мир, писатель может героя не то, что в иные реалии перебросить — даже и в жука превратить. Куда там советскому опыту, правда?

Насчет будущих поколений — ну их. Сами разберутся. Дайте спокойно умереть.

— Каков минимальный культурный багаж, вывезенный из России средним русским израильтянином, что для него русская культура — набор классических текстов, современные культурные события или… И в связи с этим — существует ли израильская "русская" ностальгия, и, если да, то каковы ее особенности?

— Среднего израильтянина, как и среднего россиянина, не существует. Нашли у кого спрашивать о среднем! Я до последнего буду биться за каждое отдельное лицо, деталь, прическу, привычку, предпочтение, место рождения, судьбу. От всех этих совпавших деталей и обстоятельств и зависит: что человек считает русской культурой, что это для него — лично. Концерт Кобзона и спектакль театра "Гешер" собирает в Израиле разную публику. Детектив какой-нибудь Полины Дашковой и сборник статей Михаила Эпштейна купят разные люди, понесут их в разные дома, где на стенах висят разные картинки. Вероятно (и даже наверняка) существует и "русская" ностальгия, но у разных людей она — ностальгия по разному, и по-разному проявляется. На улице Иерусалима я как-то слышала реплику в уличной толпе: — "Так это ж разве хород! Тут же ж даже и метро нет!". Другой, бывший ленинградец, говорил мне, что вернувшись в Питер спустя десять лет на неделю, в отпуск, с трудом досидел до самолета, страшно хотелось домой. Вот и разберись поди с "русской" ностальгией.

Словом, я абсолютно не готова говорить вообще. Это противоречит моей профессии. Я ведь на все эти темы, о которых мы сейчас говорим, довольно много книг написала. Там все есть — не ответы, конечно, но по крайней мере вопросы, обращенные к себе.