 |
Мы все родом из детства
Интервью с замечательной писательницей Диной Рубиной не требует никаких вступительных "реверансов". Имя её и без того известно и заслужено любимо. Всё, что она творит, читается на одном дыхании. Её "перо" настолько органично вписывается в повседневность, и так точно отражает мысли и чувства людей, что каждый узнаёт между строк себя. Этот заветный ключик к сердцам читателей — и есть талант. Накануне большого творческого тура по Германии Дина Ильинична охотно согласилась ответить на вопросы корреспондента РГ/РБ.
— Помнится, год назад я хотела взять у Вас интервью, но Вы были настолько заняты написанием нового романа, что интеллигентно отсрочили нашу встречу. За это время книга "На солнечной стороне улицы" не только очаровала миллионы читателей, но и вошла в шорт-лист престижной букеровской премии, и стала первым лауреатом премии — "Радио-Букер". Начну с вопроса, — Откуда такое дивное название?
— Уворовано, разумеется, — как и все на свете дивные названия. Если честно — название роману дала Марина Москвина, моя подруга и замечательная писательница, когда я еще только приступала к работе. Мы сидели на скамейке в Ботаническом саду, в один из моих наездов в Москву, лениво грелись на солнышке, и я рассказывала, что хотела бы все страницы романа пронизать бешенным ташкентским солнцем, чтобы слепило, чтобы читатель даже не понимал — откуда ощущение этого солнечного обвала. Тогда Марина сказала: — А ты назови по известному блюзу: "На солнечной стороне улицы"...И по тому, как на мгновение сильно стукнуло мое сердце, я поняла, что название — есть! Оставалось только роман написать.
— Сегодня в писательском мире стало модным переплетать в сюжетной линии разные исторические эпохи. На мой взгляд, это беспроигрышный приём, потому, что у каждого человека в потаённой нише души припрятана своя собственная тайна, связанная с прошлым... Что натолкнуло Вас на мысль вспомнить город "вашего детства"?
— Этот прием отнюдь не сегодня возник и стал моден, это один из распространенных принципов построения сюжета. Дает определенный объем и известную свободу в изображении персонажей. А "город моего детства"...он ведь напластован в душе у каждого, и по мере взросления человека вырастает, отдаляется, становится до известной степени историей. Городом с большой буквы. Думаю, каждый писатель пишет что-нибудь в этом роде.
— Но ведь, "города детства" они разные: те, которые запечатлелись в памяти и сегодняшние лишь отдалённо напоминают друг друга. Когда последний раз Вы были в Ташкенте? Если да, то, что Вы почувствовали?
— Была, была...лет пять назад. И напрасно, — это уже не мой город. Нормальная ситуация: думаю, уроженцы и обитатели Ташкента каких-нибудь тридцатых годов, оказавшись в Ташкенте 70-х, тоже не признали бы "своего" города. Понимаете — сами по себе города не важны. Улицы, площади — всего лишь место на поверхности земли. В каждом есть свои знаковые здания-скверы-переулки, свои персонажи...Важна человеческая судьба, помноженная на величину таланта. Тогда Город вырастет на страницах. И мало того — не оставит равнодушным даже тех, кто в нем никогда не бывал.
— Не кажется ли Вам, что понятия "родина" и "ностальгия", в смысле привязки к местности, присущи только русской натуре?
— Ну-ну... Давайте, все же, не отнимать благородных порывов и у других народов. Кроме того, помните анекдот: "— Вы ностальгируете по России? — С чего это? Я что, еврей?"
Встречала я самых разных людей. У каждого по-своему устроена душа. Да и для ностальгии тоже ведь почва нужна. Как бывший ленинградец может тосковать по своему городу — я понимаю. Как он может стремиться совсем его забыть — тоже понимаю. Видала и уроженцев Йошкар-Олы, которые уезжали назад, не в силах справиться с тоской. Встречала москвичей из Гнездниковского, выросших у подножия памятника Пушкину, которые ступали на землю Петах-Тиквы, как будто здесь родились...Всякое я повидала, чтобы не делать выводов.
— Воистину, судьбы человеческие неисповедимы. Ваши герои такие разные, Вы сами наделяете их характерами или "копируете" друзей и соседей?
— Ну, извините! Наделять героев "характерами" — моя профессия. Другое дело, что, когда идет работа над романом или повестью, то уж лес рубится вокруг такой, что треск стоит повсюду, и щепки летят подчас в собственный автора глаз. Другими словами: ни один герой не является зеркальным отражением прототипа; ни один герой не является абсолютным вымыслом.
— Если, к примеру, кто-то себя узнал "между строк", скажем, прочитал не то, что ему хотелось. Бывали обиды, ссоры по этому поводу?
— Естественно. Но это ситуация нормальная, привычная для литератора. Через это прошли все — от Гомера до Ильфа и Петрова. Чехов — тот много лет с Левитаном не разговаривал — из-за "Попрыгуньи".
— В основе Ваших сюжетов лежат судьбы еврейских семей. Что изменилось в их жизни на сломе эпох?
— Боюсь, это тема для социологического исследования. Если я скажу вам: ничего не изменилось! — вы ведь не поверите, и не согласитесь, правда? А между тем, я считаю, что архетип феномена "еврейская семья" очень устойчив к переменам. Эта, условно говоря, ячейка может поменять род занятий, страну проживания, но костяк внутрисемейных отношений достаточно устойчив. А судьбы...ну, судеб такое разнообразие, что я не стала бы объединять их и делать выводы.
— Как Вы полагаете, еврей — он и в Африке еврей?
— Это, смотря — что за еврей. И смотря — что за Африка.
— А как Вам работается на ниве журналистики? Несомненно, "Новую газету" украшает Ваше имя.
— Нет, журналистика это — не мое. Я никогда не умела писать "статьи". То, что время от времени публикуется в "Новой газете" — это такие эссе, "размышлизмы" литератора о горькой участи человека в этом мире.
— Что тяжелее писать роман или рассказ?
Это разное приложение сил и разные сферы деятельности. Все равно, что вы спросите — что тяжелее: поднять стокиллограмовую штангу или расписать палехскую шкатулку.
Рассказ — точно по этому поводу сказал Михаил Веллер: "торпедный катер". Роман — "линкор" со всеми палубами, орудиями, шлюпками...Другая высота обзора, другой замах руки. Когда я отпишу роман, я всегда на какое-то время "меняю руку". Вот сейчас заканчиваю работу над сборником рассказов. Называться будет "Цыганка". А в планах уже — работа над следующим романом.
— Вот он уже в красивой обложке, Вы его читаете? Не возникает ли желание переписать, что-то исправить?
— Возникает. Вот поэтому-то я почти никогда под готовую обложку и не заглядываю.
— А в жизни бывают угрызения совести?
— Ну-у-у, матушка! Вы меня что, таким суперменом в юбке считаете, что ли? Да вся моя жизнь, все книги — это сплошные угрызения совести по самым разным эпизодам. У меня ведь семья, дети, родители, друзья, толпы людей вокруг...и всем что-то недодано мною. А если еще человек уходит навсегда, а я не успела, не позвонила, не сказала... Что вы, вся жизнь — это кошмар произвола совести. Особенно по ночам.
— Что Вас может сегодня удивить?
— Что угодно. Я очень открыта любым чудесам, как положительного, так и разного иного толка. Все пожираю, перемалываю...мука будет. Это моя профессия — удивляться. Когда писатель перестает удивляться, он кончается.
— На Ваше творчество влияет политическая ситуация в Израиле?
— Конечно. На мое творчество влияет даже боль в колене. А вы — политическая ситуация. В любой другой стране ты можешь жить отдельно от политики. В Израиле это невозможно. Она ввинчена, как штопор, в макушку каждого человека. Чпок! — И голова летит к чертям собачьим.
— Вы согласны с недавним высказыванием коллеги по перу Марии Арбатовой о том, что Израиль — это неудачный проект?
— Израиль, может быть и "проект", но только Проект Господа Бога, который, думаю, вряд ли станет советоваться с Арбатовой по поводу своих планов на будущее этого мира.
Хотя, конечно, забавно: человек впервые приехал в Израиль на пять дней из страны, занимающей после Ирака второе место в мире по убийству своих журналистов, из страны с крайне низкой продолжительностью жизни, полутора миллионами бездомных детей, переполненными детскими домами и приемниками, детской вокзальной проституцией и прочими, прочими "достижениями цивилизации", — приехал в страну, занимающую первое место в мире по количеству компьютеров на душу детского населения, и — да не стану я сейчас перечислять все "первые места", которые успел добиться Израиль за короткий отрезок своей государственности, страницы не хватит. Так вот, когда этот человек (писатель, между прочим), открывает рот и вещает что-то подобное тому, что провещала Арбатова, — то такой писатель должен опасаться только одного: потерять всяческое доверие думающих читателей.
— И, последнее, чтобы закончить наш разговор на мажорной ноте (Вы, как музыкант меня поймёте), — увы, красота мир не спасает, а что спасёт?
— Не знаю. Я ведь не Арбатова, у меня нет рецептов по переустройству этого мира. Да и тяга к мажору с возрастом постепенно сходит на нет.
Беседовала Светлана Блаус,
cобкор газеты "Русская Германия" в Израиле,
25 марта 2007 г.
|
|
