— Язык — питательная среда для писателя. Живя в Израиле, как вы преодолеваете языковую неподвижность, законсервированность, на которую обречен всякий живущий в стране, где говорят не на родном языке?

— Помилуйте, при нынешних-то коммуникациях?! (не говоря уже о миллионе "нашего народа" в здешних широтах) — при телефоне, при Интернете, бесконечных сидениях молодежи "в аське", да при телеканалах, какие душа пожелает — откуда ей, законсервированности, взяться?! Это вот, если б сбылась моя мечта — посидеть в израильской тюрьме, да в одиночке…Только у нас ведь и в камерах — эти проклятые телевизоры. Где ты, башня из слоновой кости, ау?! Посадите хоть на пятнадцать суток — для творческого сосредоточения!

— В конце ушедшего года я рассказывала по радио о книжных новинках. В прямой эфир позвонила читательница и спросила, не без угрозы в голосе: "Почему "Синдикат" Дины Рубиной не вошел в букеровский шорт-лист?" Вопрос был не по адресу, конечно. Хотя ответ на него у меня есть. Задавать его Вам тоже нелепо. Поэтому спрошу о другом — что такое для Вас получение литературной премии? Радость или профессиональные будни? О чем Вы подумали, узнав, что являетесь номинантом русского Букера?

— Дак, номинантом стать дело нехитрое. Длинный список достаточно длинен, там многим место нашлось, особо-то ликовать в моем возрасте и с моим количеством книг как-то уже не пристало. По поводу же того — что для меня получение литературной премии? Это зависит от страны. Когда получила французскую — была изумлена. Израильские восприняла как должное. Российских не получу никогда, на это есть причины разного толка, внелитературного. Но всегда слежу с некоторым азартом именно за этим, вот, неполучением…

— Вы много и активно встречаетесь с читателями — в какой степени это обусловлено экономической необходимостью, в какой степени это — душевная потребность?

— Это — работа, способ прокормить семью. Я знаю, что в таких случаях в интервью хорошо бы подпустить лирическую ноту как раз о душевной потребности, но у меня вот уже несколько лет душевная потребность только в спокойной работе, которую я и обеспечиваю…выступлениями. Что не исключает удовлетворения и радостной благодарности, когда попадается чуткая, "моя" аудитория.

— По преимуществу ваши читатели — русскоязычное сообщество, живущее в Израиле, то есть сообщество, замкнутое в круг похожих воспоминаний, привычек, предпочтений. Насколько встречи с подобной аудиторией полезны писателю?

— Напротив, по преимуществу мои читатели — люди, читающие по-русски в очень многих странах. Ведь мои книги издаются в России и развозятся книгопродавцами по разным направлениям. Свои книги я встречала в книжных магазинах Италии, Голландии, Германии, Америки. Ну и, само собой, России.

— Как Вы представляете себе Ваших российских читателей?

— А чего ж тут представлять? Я их вижу своими глазами на выступлениях. Я ведь не так давно три года проработала в Москве, в одной организации. Много разъезжала, много выступала. Российских читателей знаю, что называется, в лицо.

— Во многих Ваших вещах тоже легко угадываются биографические реалии, конкретные лица. Вы не испытываете внутреннего трепета (этического плана), когда "припечатываете" живого человека, запечатлевая его образ в слове. Один герой Гоголя страшно боялся, что какой-нибудь автор его в "комедию вставит", "чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши"? Вам понятен его ужас?

— Еще как понятен, а что поделаешь? Действие пьесы Гоголя "Ревизор" происходит в городе, если не ошибаюсь, Устюг. Говорят, чиновники себя узнали, был скандал…Ну, и кому это сейчас интересно? С внутренним трепетом надо не писателем становиться, а няней в детском саду. Писатель — человек тяжелый, необходительный, и дело имеет с инструментом тяжелым, острым, опасным — как каменщик. Работает — искры сыплются. К тому же, так называемый прототип, сверяя внешность и примеряя прочие приметы, слишком много берет на себя, слишком нагличает: персонаж всегда его острее, рельефней, значительней и поучительней. Поскольку он — литература. Кто-то из писателей же замечательно сказал: "Жизнь— черновик литературы".

— "Синдикат" — роман-комикс. Не могли бы Вы пояснить, что означает этот жанровое определение? Ведь Ваши персонажи прописаны вполне реалистично (в комиксе — это скорее шаржи), сюжетные линии, которых в Вашем романе, множество, разработаны в деталях (а в комиксе — их всего одна-две и работа намного более топорная), наконец комикс — это по преимуществу разговоры, а в "Синдикате" повествовательное начало сильнее, чем драматургическое начало?

— Реализм в "Синдикате"? Это Вы, должно быть, пали жертвой какого-нибудь критика. Кто там реалистичен? Виртуальный пророк, которого никто никогда не видел? Путешествующий по роману покойник? Огненный ангел-пироман, поджигающий мир? Восточный еврей, ушедший в монастырь? Великий Гройс, который так и не появляется в романе? Или, наконец, корабль обнаруженных потерянных колен, поплывший в неизвестном направлении? Какой же это реализм? Это целый букет комиксов, объединенных неким единым вектором сверхзадачи романа. Да я в предуведомлении все это излагаю.

— Как устроена литературная жизнь в Израиле (та, что существует на иврите)? Каков статус писателя в этой стране, обладает ли слово писателя общественной значимостью?

— О, в Израиле очень разветвленная, бурная писательская жизнь, причем, не только на иврите. Тут в Союзе писателей множество разных языковых секций — сюда ведь приезжают люди из самых разных, вполне экзотических стран — Эфиопии, Йемена, Уругвая…И хотя, кажется, Генрих Бёлль сказал однажды, что статус писателя в западном обществе чуть выше статуса дрессированного тюленя, но ниже статуса уличного акробата, — могу с удовлетворением заметить, что Израиля, как и России, это не коснулось: народ, создавший Библию, все-таки, относится к Слову с пиететом. Израильские писатели очень заинтересованно участвуют в общественной жизни, во всяком случае, то в одной, то в другой авторитетной газете то и дело появляется очередное "Не могу молчать!" какого-нибудь израильского классика — по самым разным поводам.

— Бывают ли у Вас паузы в творчестве? Периоды молчания, ощущения, что все уже сказано? Насколько Вы "не можете не писать"?

— Не наступайте на больное, не бейте под дых! Я каждое утро просыпаюсь с ощущением, что все погибло. У меня ежеутренняя пауза, часиков до семи: с собакой, там, погулять, душ, кофе…Еще минут тридцать — борьба с собой на вечную литературную тему — "и что ж это за …ты вчера написала?!"…Затем начинаешь раскочегаривать понемногу динамо-машину, и часов в 12, глядишь — работа пошла…А насчет "не писать"…Не знаю, возможно, есть такие счастливцы, способные сказать себе "стоп!"…Я слышала, что люди и с наркотиками завязывают…Всякие чудеса случаются…

— Судя по всему Вашу новую книгу — "записки путешественника" — Вы уже заканчиваете? Что впереди?

— Да, завершаю последнюю новеллу, которая и даст название сборнику "странствий" — "Холодная весна в Провансе". А дальше — с перерывом, конечно, на кофе! — приступаю к роману о Ташкенте, "На солнечной стороне улицы" — о сладостной Александрии, ушедшей в небытие…