Интервью

Интервью по личным вопросам

Дина Рубина— Вы работали и жили и в бывшем СССР, и в Израиле, и в России. Интерес к вам — величина, как мне кажется, постоянная. В чем этот интерес чаще всего выражается (ну, например, письма, интервью, участие в жюри, звонки, требования, слезы, обожание, повестки в суды)?

— Все, что вы перечислили, и еще — горы рукописей и книг, авторы которых ждут мнения, рецензии, предисловия, послесловия...

— Такого, или какого рода интерес Вам приятен?

— Видите ли, тут необходимо выбрать: оставаться ли всем приятным, воспитанным, светским человеком и — как следствие этих обоюдных приятностей — совершенно забыть о себе и своей работе, или стать цербером и хамом, зато свободным от шлейфа ненужного тебе груза, человеком. Я пока пытаюсь эквилибрировать. По поводу же того, что мне приятно: несколько одобрительных слов после прочтения моей рукописи от трех-четырех человек, мнением которых дорожу.

— Ваше отношение к пост-"синдикатскому" упреку, что из-за этого романа куча сохнутовских ставок, благодаря которым некоторые "русские" израильтяне могли подправить свои финансовые дела и заодно потусоваться н просторах СНГ, были махом сокращены.

— Я не могу относится серьезно ко всей этой чепухе, тем более, что с самого начала отгородилась авторским предуведомлением от любых параллелей и аналогий с любой конторой. Я написала большой роман, художественное произведение, которое заслуживает (и, к счастью, сейчас уже имеет) лучшую участь, чем постоянные идиотские выяснения на тему: "Как поживает Сохнут после "Синдиката"? Мне неинтересно, как поживает Сохнут ни после "Синдиката", ни после "Анны Карениной". Не придавайте такого значения влиянию литературы на жизнь. Увы, она совсем на жизнь не влияет.

— Мало-мальские известные деятели израильского искусства уже давно перебрались в Иерусалим и Тель-Авив. А Вы по-прежнему живете в Маале-Адумим. Почему?

— Вид на Иерусалим грандиозный. С нашей горки, в частности, с моего балкона. Оторваться не могу. Над Иерусалимом такое небо, понимаете, — композиционный центр любого пейзажа. Оно всегда — драма, что бы на нем не происходило: тучи, радуга, легкие завихрения облаков, жаркая синь...Как я могу покинуть место такого обзора?

— Искусство, как ни крути, имеет свою национальность. Согласны ? Вы — "израильская писательница", "русская", "еврейская", "израильская писательница, пишущая на русском языке", "русская писательница, живущая в Израиле" или?..

Что значит — "как ни крути"? Вот, пожалуйста, и не крутите! Искусство может иметь национальность, может не иметь национальности, может декларативно переносить акценты на совершенно вне— и над-национальные проблемы...В искусстве много закоулков и тупичков, любое утверждение с успехом можно переутвердить, причем в считанные секунды. Проза Кафки — это чешская литература? Немецкая литература? Еврейская литература? А проза Искандера — абхазская или русская?

Вот я — пишу на русском языке, на разные темы, порой и на еврейские...А на днях закончила книгу новелл о путешествиях по разным странам. К какому подвиду отнести эту книгу, к какой национальности — к туристической?

— "Писатель — профессия непубличная", — заметили Вы как-то. И тем не менее камерный образ жизни — в наши дни роскошь непозволительная. Или это не так?

— А что такое камерный образ жизни? Предположим, вам сегодня дико повезло и, проснувшись утром, вы вспоминаете, что сегодня никуда не должны выходить из дому. Ура! Вы садитесь за компьютер, и с тремя получасовыми перерывами на прогулку с собакой, работаете с утра до вечера. Но! По электронной почте за этот день вы получили тридцать семь писем — из России, из Германии, из Америки, из Израиля и даже из Новой Зеландии. И ответили на них! В том числе, накатали ответы на это, вот, интервью. За день в вашей квартире раздалось десятка три телефонных звонков, один из которых — с французского международного радио с просьбой сделать срочно передачу (сделана); один из Америки со слезной просьбой черкнуть два слова в качестве предисловия (сделано); три звонка с предложением выступить в Нагарии, Хайфе и Беэр-Шеве — даты назначены; и так далее, и прочее, и прочее...Это — камерный образ жизни? А я ведь даже с утра ресниц не красила, — куда уж камерней...

— Чем Вы заполняете так называемое время "для себя", если оно вообще как таковое у вас имеется?

— В основном, читаю. Бывает, шляюсь по улицам, подглядываю, подслушиваю, ловлю мух, галок, ворон... Забрасываю сети, вытаскиваю рыбку — если повезет... Нормальное времяпровождение джентльмена в поисках сюжета.

— Как выглядит домашняя Дина Рубина ?

— Ну, это зрелище для домашних...

— "Я поняла, что жизнь кончена, и купила финское платье", — так говорит героиня одного из Ваших рассказов. Как вы одеваетесь — стихийно или целенаправленно? Долго ли работаете над имиджем, готовясь к публичной встрече с читателями?

— Ну какой там имидж, Бог с вами! Какой имидж может быть у писателя, каждое второе произведение которого написано от первого лица! Писатели вообще совершенно беззащитны. Мы же не менеджеры международной фирмы, у нас все кишки наружу. А вы: "имидж"... "готовясь к публичной встрече"...

Одеваюсь?— краем глаза. Буквально: пробегая мимо бутика, магазина, лавки, рыночной забегаловки, и выхватив боковым зрением красное, синее, клетчатое — на что душа ляжет, — забегаю, покупаю, выбегаю. У меня на этот процесс выделено терпения полторы минуты. Успею купить за этот срок — удача, не успею — в другой раз. Если потом выясняется, что размер или фасон не подходит, передариваю сестре, подруге, дочери... Если подходит — ношу двадцать лет.

— У Вас уже взрослые и, наверное, вполне самостоятельные дети. Сейчас ведется много дискуссий на темы воспитания — запрещать или разрешать, и в каких дозах... Педагогика — область непостижимая. Вы как-то обмолвились, что сожалеете о том, что не родили еще одного ребенка. Стало быть, можно предположить: вам воспитание детей давалось относительно легко. Это так?

— Знаете, у моей подруги замечательная дочь. Когда ее спрашивают — как удалось ей воспитать такого отзывчивого, воспитанного и доброго человека, есть ли рецепт, она отвечает: "Попустительство, попустительство, попустительство..." По поводу доз на свободу детей — в каждой семье свои нормы этой свободы и попустительства. Я своих детей никогда не воспитывала, я не знаю, как этот процесс выглядит. Я просто ими и с ними жила, такое переливание собственной жизни в новые души. Иногда получалось, чаще — не очень. Так называемым воспитанием мало чего можно достичь существенного в качестве человеческой души. Увы... Можно научить сморкаться в платок и не класть локти на стол. Но душу вдыхают не родители, а иные силы...

— Ваш супруг — художник. Как две творческих личности уживаются в одном доме?

— Мы оба великодушны, в том смысле, что не считаемся забитыми гвоздями и сваренными борщами; и слишком заняты каждый своим делом. Это самый лучший рецепт для спокойной семейной жизни.

— — Кто был инициатором того, что работы Вашего супруга стали появляться в Ваших книгах?

— В смысле — кто позволил? Ну, я позволила... Я вообще большой начальник у себя дома. Если серьезно, то иллюстрирование книг жены-писательницы самая-то и есть супружеская обязанность мужа-художника. В этом нет ничего удивительного, я таких пар знаю немало. Например, книги Марины Москвиной всегда почти оформляет ее муж Леонид Тишков. Это естественно: художник не только читает готовую рукопись, но и присутствует при ее постепенном рождении, выслушивает всякие попутные глупости по теме, покорно сидит, когда ему читают куски, опять покорно сидит, когда читают переделанную рукопись, потом бесконечно сидит над рисунками, которые жена бракует, бракует и бракует, чего бы она никогда себе не позволила в совместной работе с посторонним человеком... Это и называется содружеством двух творческих личностей, измученных друг другом.

— С чем для вас ассоциируется весна в Израиле, где границы времен года не столь резко очерчены, как, скажем, в Подмосковье? Зависит ли Ваше вдохновение от природы и погоды?

— Вдохновение, или лучше сказать — нормальное рабочее состояние зависит у меня от чашки хорошего кофе, — извините за прозаизм. Мы, гипотоники, вообще люди прозаичные. Хорошо б еще поспать ночью, хотя бы часиков пять, вот тогда самое вдохновение и накатит. Еще хорошо, когда родители здоровы и дети нервы не треплют — тогда просто звезда с звездою говорит, и в небесах торжественно и чудно, причем неважно — весна у нас, лето или собачий холод. А самый восторг, самый Парнас-то, знаете когда наступает? — когда ты просыпаешься, зная, что тебе никудашеньки сегодня не надо бежать, отключаешь проклятущий этот телефон, и садишься за работу, как голубчик, в семь, чтобы подняться в десять — вечера...Вот это счастье, вот это — вдохновение, вот это — весна! Весна священная!

— Литератор всегда невольно выступает в роли советчика. От него по-прежнему ждут откровений, которые способны что-то изменить в судьбах других. Вы эту роль на себя примеряете? Какими формулами оперируете?

— Ну, какие советы может дать человек, не чуждый всех пластов неформальной лексики! От меня надо вообще подальше держаться, а не советов спрашивать.

И потом, представляете, какой наглостью надо обладать, чтобы захотеть менять что-то в судьбах других, и полагать, что тебе это по силам. Нет, я никогда никаких ролей на себя не примеряла, я даже поэтому и актрисой не стала, хотя имею явные способности к этому занятию. Складывание букв в слова, слова — во фразы, и так далее — сугубо частное дело психически неуравновешенных людей.

Дай Бог с этим как-то самой жить научиться, а других учить — нет уж, увольте!

Беседовал Алексей Осипов,
журнал "Силуэт", март 2005 г.