Интервью

Дина Рубина: «Человек сложнее электроники»

Продолжаем цикл публикаций авторского проекта журналиста Александра Жабского «Мое поколение». В прошлом году в этой рубрике уже выступили известный питерский писатель Александр Мелихов, популярный певец Валерий Леонтьев, президент Национальной федерации психоанализа наш земляк Михаил Решетников, лидер партии «Демократический союз России» Валерия Новодворская.

А сегодня на вопросы нашего коллеги отвечает знаменитая писательница, на редкость талантливая и обаятельная рассказчица, автор новой книги о Ташкенте и ташкентцах «На солнечной стороне улицы», только что удостоенной первой литературной премии «Радио Букер», Дина Ильинична РУБИНА.

— Вспоминаете ли вы прошедшее не в связи с событиями личной жизни? Если да — то что именно?

— Но мы всегда вспоминаем прошедшее в связи с опытом личной жизни! Мы смотрим на мир из глубины своего существа — какая уж тут объективность! А если вы и вспоминаете петушок на палочке, так потому, что бабушка его принесла в честь главного события жизни — постижения букв! А известие о снятии Хрущева с поста генсека у меня связано с запахами земли и дынь — в тот момент мы с подружками сидели на кочке и упивались украденной с бахчи дыней.

— К чему в прошлом больше тяготеет ваша душа?

— Нет, я не люблю прошлое. Так — отдельные минуты, часы… Люблю вспоминать путешествия, иноземные города, где мне было хорошо. Во всем остальном... у меня всегда сжимается сердце при мысли об ушедших людях.

— Подпадали ли вы под чье-то человеческое влияние (в том числе и творческое) и насколько сильно?

— Подпадаю под влияние книг, если это можно назвать человеческим влиянием. И очень ненадолго: я человек критического склада. Но в моей жизни есть бесконечное множество людей, книг и произведений искусства, которыми я восхищаюсь, о которых готова долго говорить.

— К чьему мнению вы сейчас прислушиваетесь? А к чьему и не хотели бы, да приходится?

— Есть в моем близком окружении несколько человек, чье мнение о моих делах и поступках меня волнует — по самым разным причинам. В остальном… Я ведь уже, как говорится, старый молодой писатель и все свои ошибки, все проступки творческого и нравственного толка не только ясно вижу сама, но и страшно казню себя за них.

— С кем и с чем вы считаетесь охотно?

— С близкими, с семьей. С друзьями. Главное — с родителями, которые занимают большое место в моей жизни.

— А скрепя сердце?..

— Существует миллион явлений, с которыми я считаюсь скрепя сердце — в основном с церемониалом человеческих отношений. Надо ответить человеку на письмо, надо явиться на очередное идиотское мероприятие — застолье, свадьбу, юбилей, тусовку, чтобы не обидеть друзей, знакомых, родственников…

— А с отвращением, но деваться некуда?..

— С тем, что от меня не зависит. Например, от меня не зависит поведение властей. А я никогда не совершаю политических эскапад — темперамент не тот, склад натуры иной. То есть лишена возможности как-то адекватно реагировать на безобразия. Остается отвращение — как форма гражданской позиции.

— Как вы преодолеваете одиночество? Или даже не пытаетесь его преодолеть? Если так, почему?

— У меня в жизни острый дефицит одиночества! Я не только НЕ преодолеваю его, но упиваюсь каждой редкой выпавшей минуткой одиночества.

— С какого времени вам стало интересней быть с собой, нежели с другими людьми?

— Очень давно. Боюсь, что это вообще — доминанта характера, тут высокомерие или самоупоение ни при чем. Просто я абсолютный и классический интроверт, вынужденный жить жизнью экстраверта.

— Когда у вас была последняя любовь? Какая она по вашему ощущению: последняя в жизни или будут еще?

— Ну что вы! Я повторяю: я Дева, человек «при галстуке», неужто вы полагаете, что я вот сейчас вывешу список своих «любовей», да еще крестиком отмечу — эта последняя, эта предпоследняя, а эта — предполагаемая в будущем… Все свои личные переживания интимного толка я никогда на люди не выношу. Вот что в книгах моих обо мне написано, да еще и обозначено местоимением первого лица женского рода, вот то и прошло таможенный контроль и разрешено к вывозу в читатели.

— Многие люди в нашем возрасте — даже самые жизнелюбы — так или иначе начинают прощание с жизнью. Как это происходит у вас?

— Дело отнюдь не в возрасте. Да и не такой уж у меня возраст преклонный, извините, конечно. Дело ведь в ощущении собственных душевных границ, своих связей с этим миром. Я с детства всегда очень остро их чувствовала, чувствовала свою отдельность, единственность и неповторимость жизни, и — странно, но это правда, — когда бывала очень счастлива, старалась запомнить и этот миг, и ощущения, которые он принес.

Приказывала себе: запомнить!

Помню такой один вечер. Мне лет восемь, сестре — три. В Ташкенте выпал снег — густой, настоящий, медленными хлопьями валит, валит. Мама посадила нас обеих на санки и повезла. И вот, помню, я сижу вытянув ноги, обхватив обеими руками маленькую сестру. Подбородок щекочет ворс ее меховой круглой шапки. Мама бежит в гору, смеется, оборачивается… Снег валит, валит… И я вдруг говорю себе: запомнить это навсегда — мама румяная, смеется, тащит санки, изо рта — облачко пара… Так и запомнила. И много у меня в «альбоме памяти» таких снимков, сделанных моим внимательным воображением в самых разных возрастах. Что это, если не прощание с жизнью сызмальства?

— Есть ли для вас в жизни что-то непознанное?

— Сколько угодно. В жизни, в мире великое множество самых фантастических явлений. И я смирилась, что не прокачусь на запятках всех трамваев. К тому же, если те или иные запятки очень понадобятся, их ведь можно вообразить — на что же моя профессия?

— Что сейчас способно доставить вам настоящую радость, а что — огорчение и печаль?

— Вот я не зря стараюсь уйти от таких, поставленных ребром, вопросов. Сначала ведь надо условиться, что есть «настоящая радость». Вкусный обед в замечательном ресторане в Сорренто, с видом на залив, в котором дремлет огромный парусник, в обществе близких друзей, с которыми не виделась больше года, беспорядочный, шуточный разговор с ними под хорошее вино — это «настоящая радость»? Или ненастоящая? То же касается и огорчений. Вот ты бывала в этом городе когда-то в юности, помнишь несколько улиц, была здесь счастлива. Приезжаешь спустя тридцать лет и не можешь найти даже тени того восторга, того юного счастья.

Понимаете, человек сложнее электроники.

— Какие предметы материального мира сейчас имеют для вас значение, а какие — нет?

— Все, что может нести на себе отпечаток времени и вот этого самого материального мира, который основа духовного, радует мое сердце. Я с удовольствием брожу по блошиному рынку где-нибудь в городе Бремене, чтобы за пять евро купить серебряную вилочку для поддевания шпрот, которые никогда не ем. Вот я буду трогать ее, владеть ею и думать, кто и когда держал ее в руках…

Все, что облегчает жизнь — от центрального отопления до удобных поездов, — имеет для меня серьезное значение.

— Когда вы поняли, что ваше дело не имеет абсолютной значимости в вашей жизни?

— Никогда еще не поняла. Мое дело для меня не только имеет абсолютную значимость, но от того, как оно, то есть работа, на данный момент идет, зависят мое настроение, здоровье, отношения с близкими, просто сама жизнь.

Беседовал

Беседовал Александр Жабский,
"Санкт-Петербургский курьер", 15.02.2007 г.