Интервью

"Проездом" с Диной Рубиной

Чехия, 2001 г. Зачем люди путешествуют? Отчего не сидится им дома, в теплых квартирах и уютных креслах? Какая сила заставляет их покидать родные места, тратить кучу денег, нервов и сил на передвижения по новым дорогам, спать на чужих, не всегда удобных, постелях и натирать мозоли на чужих дорогах? Неужели только для того, чтобы увидеть еще одну развалину или еще один музей? Но, однако же, попробуйте предостеречь завзятых путешественников всеми этими совершенно трезвыми соображениями — и вас не то, что на смех поднимут, так еще вполне вероятно рассорятся с вами, сочтут занудой, сухарем и скучнейшей личностью. Поэтому я и не стала высказывать свои скептические замечания на сей счет писательнице Дине Рубиной, большой любительнице путешествий, а просто уселась напротив нее в ее кухне, и, прихлебывая из громадной чашки чай, проникалась ее философией странствий, философией новых дорог, рождающих литературные идеи и жизненное мировоззрение, которые, в конце-концов, становятся частью жизни. Ее жизни, разумеется.

— Место писателя — за рабочим столом. Скажи, отчего тебе не сидится дома? Почему, словно зараженная бродяжьей болезнью, ты срываешься с места, бросаешь, надо думать, с трудом налаженную писательскую работу, и несешься в очередное путешествие?

Чехия Вечное стремление ускользнуть. Вечная жажда "отвалить", выпасть из потока "бытовухи" — служба, семья, телефон, мелькание лиц разной степени необходимости... Вполне общечеловеческое желание. Но есть еще и писательская потребность хоть на шажок отойти, отодвинуться от жизни. Парадокс в том, что у многих людей возникает иллюзия приближения к той стране, куда вы приезжаете. На самом же деле (а может быть, это только у меня так?) — наоборот, это совершенно необходимое для души чувство остранения, отчужденности от мира, — то восхитительное чувство легкости, которое делает писателя наблюдателем. (Художник, например, положив несколько мазков на холст, отходит от полотна, чтобы взглянуть на него с нужного расстояния — для цельности взгляда). К тому же и встреча с собой время от времени — дело не лишнее. Не то, чтоб выяснение отношений, но хоть какая-то внутренняя "уборка". Такое себе — "писатель закрыт на переучет"...

— Ну, хорошо, понимаю, в Европу скажем, прошвырнуться приятно. Кто ж откажется от такой поездки? Но что ты находишь для себя любопытного в провинциальных городах, куда, как мне известно, ты частенько отчаливаешь по роду своей нынешней службы в Еврейском агентстве?

Франция, весна 2002 г. — А я вообще — человек глубинки. Провинциал и по рождению и по предпочтениям. Провинция всегда глубже, тише, сосредоточеннее...А мои поездки по российской глубинке — это "поиски утраченного детства". У моей мамы был учительский — долгий — отпуск. Плюс генетическая (цыгане в роду) непоседливость. Вот она и таскала нас с сестрой каждое лето по таким дорогам-колеям, куда нормальному человеку и раз-то в жизни попасть непросто. А мы с мамой 4 только раза ездили в Сибирь. Из Ташкента! Через Казахстанские степи! Четверо суток на поезде. Я всегда — на верхней полке: голова в окне, рожа черна от паровозного дыма. Ночью до рези в глазах следишь, как за поездом гонится огромная желтая луна (кто сейчас заставит меня дольше двух секунд смотреть на луну?). И еда на станциях и полустанках: яблоки, арбузы, соленые огурцы; пирожки с картошкой, — теплые, большие, как подушки ...И названия неведомых городов: Семипалатинск! Барнаул! Иркутск! Ангарск! И гигантская холодная ширь Байкала.

Помню, как-то на рассвете проснулась, — поезд стоял не на полустанке даже, а на каком-то Богом забытом разъезде. В серой степи виднелись две ветхие глиняные халупы, между которыми был натянут кумач: "Ленин жив!" — и больше ничего. Идеологический вопль в пыльном степном рассвете...

Я и сейчас обожаю ездить на поездах и сокрушаюсь: что ж это хозяйки еду на перрон продавать не выносят, а все торговцы чипсами по вагонам шастают. Как в какой-нибудь Америке.

Недавно мы с мужем ездили в Иваново. Проезжали Владимир, Суздаль. Очаровательные, тихие города, наличники на окнах, палисадники. И всякий раз, когда проезжали речку, я восклицала: "Боже мой, сколько у них воды!" Ну, это чисто израильская зависть. Вот сегодня утром в Москве прошел сильный дождь, и мой муж сказал: "Такого бы дождя с недельку да над Кинеретом!". Да, география диктует психологию. И в дальних поездках эта формула — "география диктует психологию" особенно работает. Замечаешь, например, что каждый народ наиболее органично выглядит в своей стране. И национальная психология складывается под влиянием самых разных вещей, в том числе и климата страны, и архитектуры, и рельефа местности. Странно, чужеродно выглядят турки в Германии, арабы — во Франции. Въезжаешь в какой-нибудь старинный французский городок, скажем, Вэнс, поднимаешься в гору, чтобы посмотреть капеллу Матисса, ради которой мы собственно, туда и отправлялись, попадаешь на старинную площадь со старой каруселью в центре и.. — видишь на скамейках наших "двоюродных братьев" — они праздно сидят группками, подпирают плечами стены и фонари, разглядывают прохожих...Ощущение, что у тебя крыша поехала, что ты "шел в комнату, попал в другую", что на самом деле ты не во Франции, а где-нибудь в Саудовской Аравии...

— Да, собственно, наши "родственники" теперь обитают не только во Франции, но и в Голландии, Швеции, Бельгии... и далее — везде. Но этот, как говорится, что имеем — то имеем. Но вот скажи мне, вы были во Франции в то время, когда там избирался Ле Пен. Какая там была обстановка? Что-то такое ощущалось в атмосфере? Все-таки туристу это почувствовать сложнее.

Франция, весна 2002 г. Договоримся сразу: ничего объективного от меня услышать нельзя — это насчет "обстановки". На Францию я смотрела глазами еврейки родом из России, к тому же, давно израильтянки. И в этом смысле мой взгляд путешественника, конечно, будет однобоким. Франция всегда была антисемитской страной, достаточно вспомнить "Дело Дрейфуса". Сегодня — может быть в связи с ситуацией на Ближнем Востоке, может быть из-за роста арабского населения — там происходят чудовищные вещи: осквернение еврейских кладбищ, поджоги синагог.

В день, когда мы прилетели в Ниццу, она вся была оклеена плакатами, зазывающими на митинг "в поддержку борьбы палестинского народа против израильских оккупантов". (Правда, в одном из тупиков Старого города, поверх одного из плакатов черным фломастером было написано: "Арафат— убийца!").

Кстати, любопытную картинку видели мы в первый же день. Вдоль Английской набережной разнеженной утонченой Ниццы, мимо фланирующих туристов пронеслись машин десять, оглушительно сигналя и через репродуктор обрушивая на ошалевших туристов арабскую мелодию... На дверцах машин, высовываясь и размахивали флагами Алжира, сидели молодые люди.. Этот обезумевший свадебный кортеж пронесся мимо, вопя и гикая, и на протяжении этого дня проносился в разных направлениях еще несколько раз, распугивая туристов.

В этой поездке мы были с друзьями, супружеской парой, нашими коллегами из Еврейского агентства. Наша служба безопасности очень внимательно относится к своим обязанностям, сотрудники организации самым тщательным образом проинструктированы, как вести себя заграницей, чтобы не спровоцировать экстремистские выходки. Одно дело, когда я путешествую как частное лицо: тогда я могу выбирать — как вести себя в той или иной ситуации. Другое дело, когда я выезжаю в отпуск как сотрудник еврейского агентства.

Словом, мы нигде не выпячивали того факта, что мы израильтяне, старались не говорить громко на иврите. И в день, когда проходил митинг в поддержку палестинцев, мы просто поднялись в верхнюю Ниццу, не потому даже, что опасались инцидентов, а просто потому, что на этот день у нас было запланировано посещение музея Матисса.

В город спустились уже к вечеру, толпа почти рассосалась. Хотя некоторое возбуждение чувствовалось. И тут я увидела стайку девочек лет 15-ти, по-видимому, учениц еврейской школы. На блузках и платьях у них были пришиты большие шестиконечные звезды из серебряной фольги. У меня так сжалось сердце!

Не знаю — чего было больше в этом чувстве, достаточно горьком: нежности к этим юным и гордым людям, или необъяснимого стыда за себя, — за нас, четверых взрослых, так старательно помнящих о правилах безопасности ...впрочем, это слишком личная тема...Для другого интервью.

— Пытаешься ли ты в поездках найти какие— то еврейские места? Или это для тебя не важно?

— Очень важно! Скажу больше: я и в путешествие пускаюсь с немалой надеждой увидеть, повстречаться с...хотела обозначить — с чем, да запнулась. Не знаю — как точнее это назвать. Недавно оказавшись в Праге, я поняла одну важную для себя вещь. Еврейская смерть практически не оставляет следов в "информационном пространстве" места, энергетически она не чувствуется, улетучивается, рассеивается. Зато эманацию еврейской жизни — когда бы и сколько она там не длилась — ощущаешь в пространстве очень явственно. У меня во всяком случае, в местах где когда-то долго жили евреи, это происходит всегда и ощущается очень остро, на грани слуховых и обонятельных галлюцинаций.

— Так в чем же ощущается это присутствие? Может, это просто фантазии писателя?

Чехия, 2001 г. — Да никакие не фантазии. Еврейское присутствие обнаруживает себя в названиях улиц, в архитектуре, в языке народов, среди которых мы жили... А еврейские кладбища, памятники на еврейских могилах — как ни странно и поразительно это звучит — не столько свидетельства смерти, сколько свидетельства неукротимой жизни.. Повсюду — в Толедо, Севилье, Кордове, Витебске, Праге — в Праге особенно! — бывшие еврейские районы — самые оживленные туристические места, где явственно видны следы еврейской жизни. Например в Витебске — я недавно была там, — над окнами еврейских домов издавна сооружали дополнительные карнизы, этакие "брови". Так вот, когда ты гуляешь по Витебску, где евреев теперь живет очень мало, и повсюду видишь эти удивленные дома с поднятыми бровями, ты начинаешь понимать — до какой же степени этот город был еврейским. А при минимальном воображении это дает тебе совсем иной угол зрения на такую штуку, как удельный вес еврейской жизни в человеческой истории.

Да что Витебск! Если б вы знали — как ощущается еврейское присутствие в городах Испании — даже через пятьсот лет после того, как евреев изгнали оттуда!. И человеку, обладающему элементарной наблюдательностью, ничего не стоит распознать эти места, даже если экскурсовод не торопится сказать, что когда-то здесь жили евреи.

Я не смогла удержаться, чтобы не привести отрывок из повести Дины Рубиной "Высокая вода венецианцев", тот фрагмент, где героиня, отыскав "еврейское место" в Венеции, описывает свои ощущения:

..."В гетто, на площади Джетто Нуово она отыскала мемориальную доску с именами своих погибших соплеменников. И сразу заплакала. Человек, чуждый всяким сантиментам, она всегда легко и сладостно плакала над судьбой своего народа. Привыкла к этому своему — как считала --генному рефлексу, всегда ощущала упрямую принадлежность, смиренно несла в себе признаки рода... Сейчас же плакала легко и вдохновенно потому еще, что наткнулась на свою фамилию, достаточно, впрочем, распространенную, в правильном, первоначальном ее написании — Лурия"

Да, конечно, это не Дина Рубина стоит на месте еврейского гетто и не Дина Рубина находит свою фамилию в списке погибших — но и она, без сомнения она. Просто писательница вложила в уста своей героини все, что чувствовала там, что пережила. В конце-концов, мало ли погибших в гетто носило фамилию Рубин!..

— В какой город тебе захотелось бы вернуться еще раз? Какой поразил более всего?

Иерусалим Ну, об Иерусалиме я умолчу — это мой дом, и вообще — место для меня сокровенное. И — Амстердам, да, Амстердам. Это был наш первый заграничный город. Помню, вышли мы из здания вокзала, оглянулись и — пропали! Это особенный, вольный город. Летом, особенно в августе, Амстердам превращается в один большой притон, место сбора беспечного грязного сброда, — окольцованные лица, осерьгованные уши, брови, носы и губы, сальные косицы, дранные джинсы, баночки с пивом.

Вдоль набережных на воде каналов качаются пришвартованные ботики, лодки, катера, яхты. Каждый город имеет свой звуковой фон. Амстердам это: крики уток, треньканье велосипедных звоночков, перезвон трамваев — узких и высоких, как готический храм, и гул — вызванивание колоколов на колокольнях....

В знаменитом Розовом квартале — в витринах — целлулоидные желтые таиландские куколки, морщинистые телеса рыжих пожилых ирландок, блестящие, словно навощенные салом, мясистые тела негритянок. Представь — март, холодный пронзительный ветер, мы с Борей в куртках с поднятыми воротниками. И вдруг, в витрине второго этажа — полуголая негритянка. Она приплясывала и делала Боре знаки — идем, идем ко мне!. Ей было невдомек, что она пляшет перед художником, для которого вид женского обнаженного тела не является откровением. Он шутливо кивнул на меня, мол, я не один, к сожалению, со мною, вот, баба. Тогда она сверкнула зубами и выставила два пальца, — мол, а вы— оба, поднимайтесь оба!...Да, Амстердам... Ведь там на протяжении многих поколений жили мои предки...

Но место от которого я просто сошла с ума — это Венеция...Ну, я о ней повесть написала, так что не стану повторяться...

Прага очаровала меня... Прага, знаешь, — одухотворена более, чем любая другая столица Европы, возможно, потому, что населена не только людьми, а всеми теми, кто венчает пражские крыши, карнизы, порталы, антикки и фасады зданий...Вот ты поднимаешь голову к небу на первые капли дождя, чтобы определить — не пора ли доставать зонтик. И вдруг над тобою распахивается неведомая и обаятельная жизнь обитателей высот: всех этих ангелов, апостолов и мучеников, покровителей церквей и соборов, всех этих святых Войцехов и Сигизмундов, королей Карлов и Вацлавов... Парят, голубчики, где-то там, над головами проходящих внизу туристов, и только посматривают сверху и дарят далекие каменные улыбки...

Почему-то совершенно равнодушной меня оставляет Германия, хотя и нравится мне — климатически, архитектурно. Вот любой город Италии, пусть даже и не самый интересный, как скажем Падуя, кажется мне родным и близким. Мне там хорошо. А в Германии мне не тепло, не душевно...не мое это место. Красивейшая страна Европы, но, скажем, ни в Мюнхене, ни в Берлине я бы не хотела жить. Но это, конечно, мои личные предпочтения.

— Может, это в тебе говорит генетическая память?

— Да нет, при чем тут генетическая память! Это, повторяю, — предпочтения моего сознания. Нет такого места на земле, где бы ни убивали евреев. Разве что Новая Зеландия? Украина в этом "преуспела", а Польша вообще — чемпион. Тем не менее, польские евреи обожали Польшу, украинские любят Украину, и так далее... Нет, в Германии меня раздражает что-то другое. Возможно, некоторая механистичность, запрограммированность жизни...

— Тебе приходилось сталкиваться с конкретными проявлениями этой механистичности?

Прага — Ну, вот тебе конкретный пример. Я ехала в поезде, в пустом вагоне, только в последнем купе сидел какой-то японский турист. Внесла тяжеленные сумки с книгами и села в первое попавшееся купе, поскольку, повторяю, в вагоне практически никого не было. Мимо меня прошел проводник, закомпостировал билеты и, показывая на верхнюю полку, сказал:"Битте шен", предлагая мне закинуть вещи наверх. Я пыталась ему объяснить, что все это очень и очень тяжело, надеясь, что он отстанет от меня или, по крайней мере, поможет. Он бесстрастно и вежливо повторил: "Битте шен". И мне стало абсолютно ясно, что, несмотря на улыбку, он не сойдет с этого места, пока я, лично сама, не водружу наверх эти две тяжеленные сумки. Это было вполне цирковое зрелище, как я, словно тяжеловес, поднимала эти пудовые сумки, "брала их на грудь", запихивала наверх, потом мне на голову сыпалось их содержимое и я снова повторяла все сначала. Но, когда сумки уже были наверху, в вагон влетела стайка подростков лет 16-ти, две девочки и два мальчика. Веселые, нарядные, милые даже. Заглянули в мое купе и пощелками по двери, по стеклянному такому кармашку, в котоый вкладываются номера забронированных мест. Я тогда еще не знала, что не стоит заходить в такое купе. Они навалились на дверь и сказали :"Битте шен". И я им опять начала говорить, что, мол ребята, пустой ведь вагон, садитесь, где душа пожелает, но они все стояли неумолимо, пощелкивали ногтем по стеклу двери и — "Битте шен!". И мне ничего не оставалось делать, как снова поднимать мои сумки, пересаживаться в другое купе, на сей раз действительно пустое, никем не занятое. А затем еще раз прошел проводник, обнаружил мое перемещение, увидел все те же сумки на полу, и опять:"Битте шен!". Так что, я снова упражнялась в поднятии тяжестей... Этот эпизод меня потряс до глубины души. В Израиле такого никогда бы не могло быть, просто никогда бы не могло. Любое другое безобразие, худшее, но не этот проклятый "орднунг". Я, помню, тогда спрашивала у друзей:"Это что, было какое-то особое проявление неприязни?" Мне сказали: "Нет, что ты, это просто соблюдение порядка. Если ребята заплатили лишнюю марку, чтобы зарезервировать себе места, то они хотят сидеть именно на этих местах. А проводник знает, что по такому-то пункту железнодорожных правил все вещи должны находиться на верхней полке".

— Так они правы! Должен же быть в конце концов порядок.

— Ох, тесно мне в обществе такого порядка. Неуютно. В родном бардаке милее.

— Ты часто сталкиваешься с "нашими" в разных странах. Чем отличаются бывшие советские евреи между собой в Германии, Америке, Израиле?.

Франция Ну, сейчас их даже нельзя объединять в некую, пусть даже бывшую, общность. Второй десяток лет люди живут в разных странах и эта жизнь накладывает свой неумолимый отпечаток. Это уже разные аудитории. Человек, который прожил эти годы в Америке, иначе ведет себя, чем человек, проживший тот же отрезок времени в Германии. Кроме того, разнится отношение к Израилю русскоязычных евреев в Америке и в Германии. "Новые американцы" ощущают Израиль во многом своей страной, чуть ли не частью Америки. На выступлениях я часто слышу: "Не отдавайте ни пяди нашей земли!". Евреи в Германии — относятся к Израилю осторожней, что-ли, критичней...И это вполне объяснимо, — ведь многие их этих бывших советских евреев выбрали местом эмиграции НЕ Израиль, они (многие — бывшие фронтовики) выбрали Германию, и значит, это надо как-то оправдать. Хотя бы перед собой. И значит, Израиль — это восточная страна, бескультурная страна, провинциальная страна, опасная страна и, наконец, жаркая страна. Не было у меня в Германии ни одного еврея, который не объяснил бы мне доверительно, что в Израиле плохой климат, вредный для его персонального давления. Ну, насчет авторитарности еврейского мнения есть бездна анекдотов. У меня и собственные анекдоты на эту тему есть. Даже и из "германского опыта".

Организатор моего выступления в Бохуме рассказывал, что когда он объявил в общине о встрече с "известной израильской писательницей" один старый еврей заявил:

Израиль выпустил двух выдающих писателей: Пастернак и Бродский. Других не знаю!

Дина помянула еще пару смешных эпизодов, которые случались в поездках...Мы посмеялись, и я подумала: а может, и слава Богу, что попадаются писателю на его длинных дорогах столь разные люди, каждый из которых имеет шанс стать героем нового романа или повести. Впрочем, Дина и сама об этом написала в рассказе "Я -офеня": "Когда — бродячий менестрель — я натыкаюсь в странствиях на "свой" персонаж", я испытываю к нему нежность людоеда, почти любовь, почти страсть. И предвкушаю, как впоследствии набью это чучело соломой".

— Знаешь, писателям часто задают идиотский вопрос, типа "Какие ваши творческие планы". Вот и я хочу спросить:"А какие у вас с Борей планы насчет того, чтобы прошвырнуться в какую-нибудь экзотическую страну, в Таиланд или, скажем, на Ямайку. Там, говорят, тоже очень хорошо...

— Я уверена, что все наши предпочтения "родом из детства". Помнишь ташкентское землетрясение в 66-м? Мне было двенадцать лет, и "тряска земли" совпала с "землтрясением" всего организма, с гормональным взрывом тела и души подростка, с перестройкой покровов всего существа, с муками и корчами характера...ну, как это бывает...В тот год нас вывезли в Прибалтику на все лето, в Дзинтари. И вот, впервые: шпили и флюгеры старой Риги, сосны на дюнах, чайки на берегу, реквием Моцарта в Домском соборе, на всем протяжении которого я немилосердно зевала и о котором вспоминаю почему-то всю свою жизнь...В то длинное лето я и была навеки ужалена Европой, за которой теперь пускаюсь гоняться при первой же возможности, о которой тоскую и которая, по-видимому, останется для меня недосягаемой — для меня, девочки из азиатской провинции.

Беседовала Элла Митина
Фотографии из личного архива Д.Рубиной