Интервью

Дина Рубина: "Все мы погорельцы"

Дина РубинаДина Рубина вошла в отечественную литературу юной девушкой и в отличие от многих вундеркиндов с годами стала зрелой, интересной писательницей

О ее книгах спорили — например, после выхода романа «Вот идет Мессия». И продолжают спорить, — достаточно вспомнить прошлогодний скандал вокруг вошедшего в лонг-лист Букера «Синдиката»: три года работы в московском филиале еврейской организации «Сохнут» в качестве главы департамента культурных связей (в романе — департамент фенечек-тусовок) позволили Дине Рубиной написать отличный, ужасно смешной роман об идиотизме жизни — не российской, не израильской, а вообще. На днях выходит в свет новая книга — «Холодная весна в Провансе» — с повестями об их с Борисом Карафеловым (муж, художник-иллюстратор книги) странствиях. Там тоже много интересного, как спорного, так и бесспорного. Писательница будет представлять свою книгу на Московской международной книжной ярмарке, которая откроется 7 сентября на ВВЦ. Но тогда на нее набросятся все. Захотелось воспользоваться возможностями электронной почты и побеседовать с живущей в Иерусалиме Диной Рубиной заранее.

— Книга «Холодная весна в Провансе» — это путешествия какого времени? Сколько времени она писалась?

— Путешествия нескольких последних лет. А написалось почти все за зиму. Зима — мое рабочее время года, знаете: дикие иерусалимские ветра, горизонтальный шквальный дождь, мокрый пес после утренней прогулки, чашка кофе и блаженство урчащего под твоими пальцами совсем иного зверя — компьютера. Я всегда за зиму многое успеваю.

— Титульная повесть, очевидно, самая важная для вас. В ней вы вводите в широкий читательский оборот переписку Винсента Ван Гога. Томик его писем, переведенных на русский язык, попал к вам в руки вроде бы случайно, но сразу же после вашего с мужем разговора о Ван Гоге. Следующее совпадение — газетная заметка о гибели голландского кинорежиссера Тео Ван-Гога, кажется, внучатого племянника великого художника. Вы пишете в проброс, что в вашей жизни было немало подобных совпадений. Может, расскажете хотя бы еще об одном?

— Да зачем далеко ходить? Вот в соседней новелле «Школа света» такой случай как раз и рассказывается: битый час стояли в музее именно перед Вермеером, а к вечеру оказались «в истории» с этой же картиной… Впрочем, советую не слишком доверять любому слову писателя. Или, не приведи Бог, сюжету… Вы когда-нибудь сидели за столом с артистами, слушали их байки, когда душа замирает, и блаженствуешь, принимая за чистую монету любое «а вот я иду однажды, и вдруг…»? А ведь завиральные байки-то, все вранье, как есть — вранье! Да разве это важно? Важна игра, искусство, азарт, обаяние интонации… Ну и писатель — тот же артист, со всеми вытекающими обстоятельствами.

— Порадовало ваше определение зданий на бульваре Ротшильда, построенных в стиле знаменитого «баухауза», — «грязные коробки» (я с ним более чем согласна). Не боитесь отповедей искусствоведов? Или вы как тот мальчик из сказки Андерсена, сказавший, что король — голый?

— Ну, искусствоведы меня никогда не волновали. И «баухауз», скажем так, не самый любимый мой архитектурный стиль. Но ведь все это — вопрос предпочтений. А факт остается фактом: Тель-Авив сейчас — единственный город на свете, где «баухауз» представлен широко и полно. По поводу же голого короля: вы знаете, чем на самом деле заканчивается эта гениальная сказка Андерсена? Фразой, которую изъяли из нашего простодушного советского детства, и которая есть во всех иноязычных изданиях, а именно: «А король шел и думал — «Ничего я не взял у моего народа!»

— Что изменилось в вашей жизни после выхода книги «Синдикат» и всей закрутившейся вокруг нее свистопляски?

— Да ничего не изменилось: посвистели, поплясали… подумывали в суд подать… Да, видать, раздумали. В «Синдикате» есть та обезоруживающая надсюжетная правда, какая бывает именно в произведениях, написанных в жанре гротеска, трагифарса. Вот ведь «История города Глупова», к примеру, — где такой город был? Нигде… А ведь это — вся Россия до сего дня!

— Не интересуетесь, как поживает там без вас департамент фенечек-тусовок?

— Что вы, я очень быстро отплываю от своих отработанных сюжетов. Сейчас мне даже и не верится, что целых три года я исправно ходила на службу, носила обувь на высоких каблуках, какие-то официальные костюмы. На каких-то бесконечных собраниях выслушивала доклады… Странно, правда: я ведь по натуре совершенный корсар. Видно, заворожил «жизненный материал», который с самого начала так и просился в книгу.

— Как вы считаете, есть ли перспективы у «Сохнута» в России?

— Трудно сказать. Я не аналитик, а во всем, что касается всевозможных «исходов»… история подчас разворачивала вовсе неожиданные страницы. Вдруг в некой стране приходит к власти некий новый фараон, и вот уже воды Черного моря вновь расступаются перед оторопевшими и не верящими в чудеса, беглецами…

— Какие ассоциации — географические и прочие — вызывает у вас слово «родина»? Это для вас Ташкент, Советский Союз — или однозначно Иерусалим и Израиль? Не бывает ли у вас приступов ностальгии?

— Слово «родина» вызывает у меня не географические и не пространственные, а, скорее, временные ассоциации. Я как раз сейчас пишу роман на эту тему. Роман о Ташкенте, называться будет — «На солнечной стороне улицы». Вот как раз недавно я в Ташкенте побывала. Ничего не узнала. Ни к чему не припала…Чужой город с чужим населением. Выходит, мне нужен другой, мой Ташкент? Но этот город живет лишь во мне. Так по чему мне ностальгировать? По своей собственной памяти? К тому же писатель хоть чуть-чуть, но все же патологоанатом. Он почти всегда имеет дело с прошедшей жизнью. Редко когда жизнь, трепещущая в настоящем времени, прорастает в нем всходами… Да и все мы волею истории — погорельцы и спасшиеся в катаклизмах бывшие жители ушедшей под воду Советской Атлантиды. Нравится нам это или не очень.

— Если я правильно помню, какое-то время вы жили в одном из поселений (по-моему, там частично происходит действие романа «Вот идет Мессия»). Какова его судьба? Кого из жителей тех поселений, которые было приказано освободить, вы готовы понять скорее — тех, кто законопослушно уходил из нажитых мест, подчиняясь обстоятельствам, или других, готовых погибнуть за свою (свою ли?) землю?

— Я год с семьей прожила в одном небольшом, но замечательном поселении в Самарии… Это был удивительный и очень поучительный год в моей жизни. Это поселение пока не отдают, но я с большой тревогой ожидаю развития событий… Мне не хотелось бы сейчас, походя, рассуждать на эту тему, она для меня слишком болезненна. Замечу только, что каждый человек принимает собственные решения. Психология и поведение человека, изгоняемого с земли, которую он возделывал десятилетиями, на которой растил детей и в которую хоронил близких, не поддается рекомендациям и комментариям никаких психологов. Чувство оскорбленного достоинства может заставить молча собрать манатки и уехать, не оглянувшись на свой дом, а может, наоборот, заставить взять в руки оружие. Люди же разные все…

— Вот вы описываете дуло танка и автоматчиков, провожающих рейс израильской авиакомпании «Эль-Аль» в Берлинском аэропорту Шенефельд — не символы ли это современного Израиля? В самом деле, сложно забыть перекрестные допросы в Шереметьеве (два года назад я летела в гости к подруге, живущей в Ришон Ле Ционе), тем более — непрофессиональный обыск в аэропорту Бен-Гурион, когда мое нижнее белье в течение продолжительного времени было на виду у всех…

— А вот тут уж позвольте взвиться, как и положено израильтянке. «Эль-Аль» на то и самая безопасная авиакомпания в мире, что в этих «перекрестных допросах» наши весьма, поверьте, обученные секьюрити внимательно следят за вашим выражением лица и реакцией именно на идиотские вопросы. Это только кажется, что вопросы случайные, да они и не важны. То же касается и «непрофессионального обыска» в Бен-Гурионе. А вы знаете, как проводится обыск «профессиональный»? Пассажир может даже не догадываться о том, что его нижнее белье выворачивается на виду у всех вовсе не для проверки данного человека, а для того, кто, может быть, пока на правах обычного пассажира, внимательно следит за тем, как израильтяне осуществляют досмотр, учитывает все детали и прикидывает — где и как он спрячет гранату или чего там еще.

Ну и, к слову уж, по поводу «символов современного Израиля». В любой стране турист волен набрать себе тех символов, на которые упадет его взгляд или под которые подпадет настроение. Вообразите, каких «символов современной России» можно себе напридумывать, если изо дня в день смотреть репортажи из Чечни, из зала суда над Ходорковским или периода событий с затонувшей подлодкой «Курск»? Однако же вы живете своими радостями и печалями, какими-то удовольствиями в отпусках, дивными осенними днями на даче, работой… Ну и так далее… Почему бы за символ современного Израиля не принять, например, цветы, которые эта безводная, между прочим, страна — вторая в мире после Голландии — поставляет во все стороны света? Или, скажем, почему бы не взять за символ современного Израиля самое высокое в мире количество компьютеров на детскую душу населения?

— В вашей новой книге, точнее, в маленькой повести «На исходе августа» есть такой кусочек диалога: «— …Ну и отдайте уже им этот их Восточный Иерусалим ради бога, — говорила по-русски одна из женщин. — Не понимаю: люди гибнут чуть не каждый день… — А Миша говорит (это уже вступила другая) — им только отдай одно, они тебя самого захотят слопать… Мусульмане же… У них же совсем другие ценности. Ты вот пошлешь своего Володьку кого-то взрывать?..» Мне кажется, все разговоры о решении ближневосточной проблемы ведутся примерно на этом уровне. У вас, у русской (несмотря ни на что) писательницы Дины Рубиной, есть свое представление о том, каким образом она должна быть решена?

— Ближневосточная проблема — одна из самых обсуждаемых, изучаемых и научно «обговариваемых» в мире. Сколько конференций проводится за год по этой теме, и на самом серьезном уровне! Есть даже несколько институтов по изучению этой проблемы… Все дело только в том, с какой точки зрения на нее смотреть. Если с политической, то возможно несколько вариантов развития событий, которые вы узнаете, если дадите себе труд изучать материалы всех этих конференций и вообще — станете копать тему.

Однако есть довольно серьезная часть людей, которая смотрит на данную проблему с точки зрения экзистенциальной, метафизической, эсхатологической. Земля тут непростая, понимаете? Глубоки библейские корни, и переплетены намертво в этой почве. Бесконечный и безысходный раздел наследства Авраама…

— В повести «Воскресная месса в Толедо», где все крутится вокруг изгнания в Средние века евреев из Испании, есть такие слова: «Пять веков прошло. Никто не виноват». Сколько должно пройти времени, чтобы кто-то мог сказать так о том, что происходило с евреями в ХХ веке?

— А это уж вопрос долгосрочности человеческой памяти каждого, скажем так, индивидуума. Кто-то помнит лишь о тете Басе, которая со своими детьми лежит в Бабьем Яру или еще в какой-нибудь яме… А кто-то каждый год повторяет за пасхальным столом: «Рабами были мы в Египте…» Вот я, например, принадлежу ко второму типу сознания. Мне хоть пять веков, хоть двадцать… Недавно прочитала, что римляне нанимали евреев на охрану береговых границ, как самый свирепый народ Римской империи, — и очень порадовалась… Или вот вам еще пример непрерывной «сюжетности» исторического сознания: в Риме есть знаменитая арка Тита, которая специально была выстроена для того, чтобы под ней прогнать пленных из разрушенной и покоренной Иудеи. На ней и барельеф выбит, на котором пленные евреи несут на плечах семисвечник из Храма.

Так вот когда в 1948 году было провозглашено государство Израиль, итальянские евреи собрались в Риме и торжественной колонной прошли под аркой в обратном направлении. Вот вам пример яркой «сюжетности» исторического сознания.

Беседовала Юлия Рахаева,
газета "Вечерняя Москва", 29 августа 2005 г.