Интервью

Дина Рубина: "Люблю себя чувствовать богом на клочке бумаги"

Марина Цветаева терпеть не могла, когда ее называли "поэтессой", признавала слово "поэт". Сегодня, наверное, только Дина Рубина среди пишущих женщин может претендовать на то, чтобы называться "писатель", без всяких "ница" на конце. Как признание того, что ее литература не классифицируется по половому признаку. Как и по другим признакам. Это литература вообще. Как Шекспир, Хэмингуэй, Довлатов...

Дина Рубина — путешественница. То ли цыганская составляющая в ее крови, то ли просто жизнь заставляют ее уже более 20 лет бесконечно переезжать с места на место: с короткими и длинными остановками.

С длинными остановками

— Дина, вы в своей жизни несколько раз "путешествовали" кардинально: из Ташкента в Москву, из Москвы в Израиль, из Израиля в Москву и снова в Израиль. Вам это легко дается? Вы человек вселенной?

— Да что вы! Я совсем не человек вселенной — прежде всего, я человек принадлежащий, то есть навеки привязанный, даже связанный…Причем, по многим направлениям. Например, я страшно привязана к близким, и даже порабощена стремлением знать о них все в каждую минуту. Это и есть главное мучение моей жизни: писатель во мне требует одиночества, отрешенности, покоя и даже известной степени равнодушия к раздражителям; человек же во мне постоянно взволнован, озабочен, рвется куда-то бежать, что-то устраивать и устаканивать. Знаете, есть такой хороший еврейский анекдот: из Киева в Одессу летит телеграмма: "Беспокойтесь. Подробности письмом.". Это про меня. И это лишь родственные и дружеские узы. А культурная привязанность — к России, а языковая скованность, цепи гремучие! А кровная привязанность к своему народу — тоже повод к всевозможным глубинным разбирательствам с самой собою…Я, знаете, по сути своей — такое потерянное израильское полено… Сначала моим домом был Ташкент. Я родилась и 30 лет провела там. Один мой знакомый, чей отец в 20-е годы оказался в Ташкенте, говорил: я из вас один родился здесь добровольно. Действительно, никто из нас не родился там "добровольно". Все мы дети эвакуированных или вернувшихся с войны. Когда я оказалась в Иерусалиме, то по освещению, по этой глинистой пыли, въевшейся в стены домов, по бронзовой патине на стволах деревьев, по такой, знаете, сеточке, которая есть на мирзачульских дынях и еще на иерусалимских деревьях, — этот город напомнил мне Ташкент.

— Израиль, где вы сейчас живете, вам абсолютно подходит?

— Я не измеряю свою здешнюю жизнь в категориях удобства. Это мой дом.

— А в начале иммиграции с вами происходило примерно то, что вы описываете в книгах, или в них лишь действует "лирический герой"?

— Видите ли, лирический герой всегда связан с автором пуповиной, хотя писатель, как правило, стремится быть человеком за маской. Всяко было мне и моей семьей на разных этапах в Израиле. Бывало, и вой вырывался из надсаженой груди. Но постепенно и кропотливо были выстроены стены нашей новой жизни от самого фундамента, затем накрыты крепкой крышей, потом выяснилось, что вольно выходить на балкон, с которого открывается вид на Масличную гору, на Гефсиманский сад. Выяснилось, что небо над Масличной горой — поразительный пространственный и композиционный центр. Душа настолько вписалась в это пространство, что когда я недавно отработала три года в Москве, и передо мной открылись разные перспективы, и можно было бы остаться, — я не захотела.

— И ритм московский вас не привлек?

— Меня уже и израильский ритм не привлекает. Самое большое счастье для меня, когда я просыпаюсь утром и понимаю, что никуда не надо идти. Моя мать яркий сангвиник, отец в известной степени мизантроп, человек очень замкнутый, и с годами я наблюдаю, как мой характер постепенно, как тающий ледник, съезжает от сангвинического приятия всего и всех до отцовского ухода в себя.

— Но до полного "ухода в себя" еще осталось время?

— Надеюсь…

С короткими остановками

— Вы обычно ездите с удовольствием или по принуждению профессии?

— Гастрольные поездки по Европе, Америке, СНГ — а они стали в последнее время одним из основных источников моего заработка — по принуждению профессии. Вернее, даже не профессии — все-таки, моя профессия писательство, — а такого себе неуемного трубадурства. Может быть, поэтому я всегда с сочувствием наблюдаю уличных музыкантов, клоунов, актеров — чую в них собратьев. Так вот, в подобных поездках по нуждам отхожего промысла, за окошком моего сознания-восприятия действительности — мелькают города, страны, здания… точно, как за окном поезда. Каждый раз даю себе слово, что где-нибудь приторможу, окопаюсь, огляжусь. Рассмотрю багряный плющ на стене, маленькую колокольню… Мой "любимый размер" — маленькие городки. Ужасно хочется в одном из них бросить якорь на пару недель. Например, в Германии, где-нибудь в Альпах. Забуриться с ноутбуком в мансарду какого-нибудь домашнего пансиона и забыть обо всем.

— Есть места на земле, которые вам особенно интересны?

— Да все интересно, когда ты праздно шатаешься…Люблю Италию, Испанию, Голландию, особенно Амстердам. Вообще, когда еду просто шляться, то чувствую себя совершенно счастливым и свободным человеком. В роду у меня по семейной легенде была цыганка. Может быть, от нее страсть к перемене мест и к новой ситуации? Хотя страсть эта проявляется только, когда душа совсем вольна. Если я в работе, то меня гарпуном из дома не вытянешь.

— То есть, любите прокатиться без цели?

— Без нужды, лучше сказать, душа цель найдет. Сейчас учусь водить машину — и оказалась очень лихим водилой! — так что, предвкушаю совершенно новый период в жизни. Представляю, как буду путешествовать по Европе на машине.

— Что вы любите поесть, путешествуя?

— Ну, это просто: я абсолютно выраженный "мясоед". Для меня баранья отбивная с косточкой, сделанная на гриле — большая радость в жизни. Очень люблю грузинскую и вообще, кавказскую кухню. Итальянскую кухню. А в путешествиях я вообще человек покладистый. За исключением, конечно, свинины и прочих морских драконов и змей, — у меня в семье это не едят.

На самом деле, я избалована израильской кухней. У нас такое смешение и разнообразие национальных блюд, — на вкус любого гурмана. И в какой ресторан, кафе или забегаловку ни зайдешь, везде тебя вкусно покормят. В Европе не всегда и не везде так.

— Вы в поездках настроены на путевые заметки или расслабляетесь и просто ездите?

— Я всегда пишу о странах, в которых бываю. У меня сейчас закончена книга новелл о наших путешествиях с мужем "Холодная весна в Провансе". Она выходит в издательстве "Эксмо" и будет иллюстрирована картинами мужа. Путевыми заметками я бы эту книгу не назвала — они ведь предполагают элемент литературы акына: "что вижу, о том пою". Я тоже до известной степени пою о том, что вижу, но ко всему прочему, я еще мистификатор и шулер — как любой писатель, поэтому в каждую новеллу поместила "купсулу" некой истории: истории любви, истории страданий, ну и так далее…

Оранжевая краска

— Путешествуя по Израилю, испытываешь постоянное возбуждение от того, что это та самая Земля Библии. Жизнь в Израиле восторги сглаживает?

— Эта оранжевая, экзальтированная краска проходит. Слушайте, я каждое утро варю себе кофе, выхожу на балкон, передо мной Масличная гора, Монастырь Августы Виктории и колокольня Елионской обители, передо мной Иерусалим, а подо мною, под нашим холмом — перекресток, где произошла встреча с Милосердным самаритянином. По соседству с нами деревня Эль-Азария, где произошло по легенде то самое воскрешение безнадежно умершего Лазаря…Ну, и так далее…Это моя среда обитания. Я не могу ежедневно воспринимать ее с тем же накалом туристического восторга.

— Что для вас любимое и главное в Иерусалиме?

— У меня много любимых мест, любимых улочек. По ним туристы мало ходят, потому что не знают их — Иерусалим ведь извилист, широк и глубок, со своими подвалами, чердаками, подворотнями, расширяющимися пространствами, потаенными подземельями… Тот, кто был проездом на экскурсии в Иерусалиме, конечно, по-настоящему в нем не был: ему показали Стену Плача, Старый город, Христианский квартал... А на самом деле, ведь есть не только 3-тысячелетний Иерусалим, но и 200-летний. И он очень интересен. Но главное для меня в этом городе — иерусалимская толпа. Лица. Это бесконечное движение, промельк жестов, вспыхивающие улыбки, гримаса плача…Иерусалимская толпа — отдельный аттракцион для туристов. Я не раз наблюдала, как застывали иноземные люди, попав в сердцевину яркой толпы на улице Бен-Иегуда. Здесь даже наши соотечественники необыкновенно колоритны. Вот, выхожу я на улицу Яффо, и вижу двух пожилых дам, увидевших друг друга по разные стороны улицы. Не дожидаясь, когда загорится зеленый свет, они кричат друг другу через поток машин:

— Как вам нравится тот Арнольд?
— Что, он опять в новом костюме?
— Какой костюм?! — в пятницу похоронили!
— Так чего ж вы спрашиваете, или он мне нравится?!
— Нет, но как вы оцениваете поступок?!

Остывшие големы

— Дина, не обидно, что сидите по 16 часов в сутки, душу вкладываете, а ваш Израиль, израильтяне не понимают ваших книг?

— Я ведь живу в этой стране не по литературному поводу. Мне интересно там жить, там мои типажи, мои недоброжелатели, мои друзья. А читателей мне хватает и русскоязычных.

Мои книги переведены на 15 или 16 языков. Но, конечно, перевод я не считаю своим произведением. Это произведения переводчика на мои темы. Как только я приехала в Израиль, мою книгу перевели. Переводчик был милым человеком, но его привезли в Израиль в 10-летнем возрасте, в 1924 году, и весь сленговый массив 20 века прошел мимо него. Он перевел меня высоким языком Библии. Можете вообразить, что это было. С испуга и от разочарования с тех пор я не разрешаю переводить меня на иврит.

— Еще об интерпретациях: вам жалко свои книги и персонажи, когда они становятся фильмами?

— О-ох... Тяжелый вопрос. Особенно сейчас, когда вышел фильм "На Верхней Масловке", в котором замечательно сыграли Алиса Фрейндлих и Евгений Миронов. И несмотря на то, что режиссер Константин Худяков чрезвычайно бережно отнесся к авторскому тексту, мне понадобилось посмотреть фильм несколько раз, прежде чем к нему привыкнуть. Я вообще не люблю искусство, которое создается совместными усилиями. Люблю чувствовать себя богом на клочке бумаги или на экране компьютера. Я очень в этом смысле человек жесткий и ревнивый. Как ревнивый еврейский Бог (шучу).

— Как вы относитесь к своим книгам?

— Пока пишу, они и есть основное содержание моей жизни — ну, с оговоркой, что все у меня дома нормально, все здоровы. Спустя недели две-три после того, как поставила точку, "глина" эта, из которой я вылепила очередного Голема, остывает, и я сама остываю к данной вещи. Другое дело, что я никому не разрешаю гулять по страницам своих вещей с правкой. Есть два-три человека, мнению которых я доверяю. Как правило, мои друзья-литераторы или, например, мой муж. Он делает какие-то свои, художнические замечания, например, говорит: "Знаешь, вот тут надо бы краску похолоднее добавить", и я уже понимаю, что делать.

— Вы, когда пишете, горите?

— Да что вы, это поэту положено гореть; они погорят-погорят, глядишь, стихотворение выйдет в несколько строк. Мы, прозаики — тяжеловесы. Нелегкая работка, между прочим — написать, скажем, текст, страниц на тридцать. Не говоря уже о романе — на 600. В нашем деле горение только мешает. Прозаику нужна тишина, покой и много часов невылазной работы. С годами это становится таким способом дышать, системой кровообращения. А существовать без этого уже невозможно. Ты становишься рабом работы. Тебе уже необходимо буквочки складывать в слова. Поэтому, к концу любых гастролей я начинаю раздражаться, уходить от общения. Когда человеку долго зажимаешь рот, он начинает задыхаться.

— К вашему имени часто присоединяют национальные определения. Вы ощущаете себя еврейским отделом русской литературы?

— Нет, никаким отделом я себя не ощущаю, и вообще бегу от всего, что поделено, построено в ряды, ориентировано на… Кроме того, никто еще не определил точно, что такое еврейская или русская литература. Кафка -он еврейский писатель или немецкий, или чешский? А проза Фазиля Искандера — абхазская литература или русская? Для искусства важен психофизический склад писателя. "Лолита" Набокова вообще-то американский роман, но написан человеком с русско-чувствующим сознанием. Это потрясающее слияние. Я человек, безусловно, русского аппарата изъяснения. И в то же время очень чутка к национальным своим корням…

"...психоанализ слагает оружие"

— Дина, вы с таким ужасом пишете о музыке...

— Я пишу не с ужасом, а с горечью. 17 лет моей жизни против моей воли ушли на музыкальную школу и консерваторию. Это очень много.

— Вы не считаете, что нужно нелюбимое превратить в любимое, как учат психологи?

— Начнем с того, что я не очень люблю психологов. Даже сам Фрейд говорил: "перед проблемой писательского творчества психоанализ слагает оружие". Считаю, что любой умный и тонкий человек сам себе отличный психолог. Он способен разобраться в своих отношениях с миром, с близкими и неблизкими без посредников. И я не понимаю, почему нужно противодействовать каким-то своим предпочтениям. Не понимаю, почему неудачу нужно превращать в победу. На неудаче человек учится, и в этом смысле она иногда полезнее победы.

С музыкой у меня отношения сложные, интимные. Лишь недавно, спустя много лет, я стала опять ходить на концерты. Меня тащит дочь, страшная меломанка. Но по-прежнему первый удар музыки, первые несколько тактов, вызывают у меня сжатие сердечной мышцы, слезы на глазах. Это искусство, которое действует на меня, как пощечина. Любые первые такты Баха, Генделя, Моцарта приводят меня в страшное смятение, а я тот полководец, который любит свои военные ряды вести по своему плану.

"Ставлю жарить картошку и успокаиваюсь"

— Дина, я читала, что дети ваши, оба, служат в боевых частях. Вам близок патриотизм людей, готовых идти под пули?

— Сын мой уже отслужил, и не в боевых частях, хотя и в очень ответственных. Дочь сейчас служит. Понимаете, дело не в патриотизме. Тут вопрос в существовании или в небытии. Мы живем в стране, которая держится на наших детях, на их готовности отдать два-три года своей жизни, чтобы эта страна была. А как назвать это — патриотизмом или еще чем-то, уже неважно. Такая, вот, жизнь. Конечно, я чувствую напряжение. Как любая мама. Когда в пятницу я знаю, что дочь должна приехать на выходные, и ее мобильник наконец "открыт", то звоню бесконечно, начиная с 6 утра: "Ты села уже в автобус? Ты села? Где ты? Где ты сейчас?". Она садится в один автобус, потом пересаживается на другой, на третий, и я ее "веду" по мобильному всю дорогу. И когда она кричит мне: "Все! Я села в наш автобус! Жарь картошку", — это такое облегчение, такое ликование. Ставлю жарить картошку и успокаиваюсь.

— Вы удовлетворены жизнью и успехами своих детей?

— Какая мама бывает удовлетворена жизнью и успехами своих детей? Я, конечно, пытаюсь промолчать, наступаю себе на горло, хватаю себя за руки, засовываю их в карманы, и вообще поворачиваюсь и ухожу на кухню.

О любви и самореализации

— Дина, вы внешне абсолютно реализованный человек. Когда женщина так реализована, у нее еще остаются поводы, чтобы поплакать ночью, тайком, в ванной?

— У любого человека в жизни есть чувства и события, заставляющие плакать. А тем более у женщины... Женщина может плакать от усталости, от недосыпа, от того, что платье под утюгом сгорело. И это будут самые искренние горе и беда в данные 20 минут времени.

— Вы такой человек?

— Я-то, к сожалению, отношусь к другому типу личности. Знаете, это тип так называемой "сильной женщины", черт бы ее побрал. Но я могу прочесть талантливую книгу и всплакнуть от счастья. Я могу, наоборот, ужасно расстроиться, если моя девочка расстанется с хорошим мальчиком. И что такое реализованность, в конце концов? Вполне реализованные люди кончают с собой. Любой человек, состоявшийся в профессии и в личной жизни, выкатит столько своих проблем, что психоаналитик будет долго-долго в них разбираться.

— А как вы себя сегодня чувствуете в жизни?

— Есть несколько моментов, на которых моя жизнь стоит, как на мифологических китах или черепахах. Я очень люблю своих близких, и у меня есть реальные поводы для счастья: живы мои родители, они со мной, буквально в 15 минутах езды, абсолютно здравомыслящие, яркие, творческие люди. Это все очень держит на плаву. А, кроме того, еще есть планы, хочется что-то написать. Это очень важно, когда что-то хочется. Самое ужасное, когда пропадают желания.

— У вас бывают моменты, когда они пропадают?

— Редко. Я очень жадный до жизни человек.

— Это комфортно, когда в семье все творят: жена — писатель, муж — художник?

— Что вы, какой там комфорт — в творческой семье! В творчестве — все дискомфорт. Но мы уже сросшаяся пара. Поначалу раздражало, что человек, к которому ты обращаешься, готов тебя выслушать, только если в этот момент не думает о том, как соединить стронциановую желтую в какой-то смеси. С годами учишься разграничивать личную жизнь и творчество, время работать и время приникнуть друг к другу. Ведь творчество — это огромная часть жизни, практически оно и есть — сама жизнь.

— Вы потрясающе пишете о любви. Любовь, семья — единственный способ жить или один из многих?

— Ну, это зависит от особенностей душевной организации. Я человек душевно подвижный, мне любовь необходима. В смысле устройства жизненного пространства, я ретроград и консерватор. И вообще, из тех женщин, которые спокойно несут жизнь на своих плечах. Семья, дети — все, как у людей, вынь душу да полож на алтарь семьи. Мне всегда странны были люди, не желающие заводить детей. Я такую душу представляю одноногой. Приносят нам дети радость, или приносят огорчения, но это непременная часть пути человеческой души. Человек должен просматривать свой род позади и впереди себя. Это одно из условий обычного человеческого счастья.

Беседовала Евгения Квитко,
журнал "Вояж", апрель 2005 г.