Дина Рубина — это Дина Рубина. Обложечная лоботомия — "знаменитая, наиболее читаемая" — уже не нужна. Кто Рубину не знает на Руси! Можно прямо, просто, по-сэлинджеровски: "Живет в Иерусалиме и имеет собаку". Зададим вопросы.

— Ваш новый роман "На солнечной стороне улицы" вошел в короткий список премии "Большая книга". Там у вас бережно выращивается эдакий Город, новый Динабург. При всей нежно хранимой читаемости текста радует недюжинность формального мастерства — ручной выделки словесная отточенность, плюс изощренная архитектоника. А что, уж простите за простоту, хотели вы сказать-выразить своим произведением?

— Да все то же, что всегда и все писатели хотят сказать-выразить: что жить в этом мире невыносимо, и страстно хочется жить в нем бесконечно. В сущности, какая разница что — событийно — происходит на страницах всех наших историй? Во все времена художник всегда выражал себя, и только себя, а уж какой — по масштабу — кусок действительности он прихватит с собою вместе, тем самым воплотив его в Современность, это, конечно, зависит от величины таланта, помноженной на величину личности. Как писал в записных книжках персонаж одного романа, тоже писатель:— "художник, любой из нас, — статуя, которой должно вырваться наружу из материнской глыбы мрамора, с крошевом и кровью. И начать быть".

— Ощущаете ли вы себя продолжательницей какой-либо линии русской словесности, и если да, то какие последствия — комплексы, радости — это имеет для вас, как писателя?

— Знаете, очень обязывающее слово — "продолжатель", есть в нем нотариальная строгость, незыблемость закона, буквы уложения, — необратимость. А я противник любой необратимости, поскольку в любой букве прежде всего вижу переменчивость игры, скользящую улыбку оборотня. Да и что такое — "линии словесности"?…Все зависит от качества воображения каждого отдельного человека. Мне, например, русская литература представляется таким могучим забегом лошадей, что ли, со своими фаворитами, взятыми и сбитыми барьерами, блеском развевающихся грив, потом раздувающихся боков, поверженными всадниками…Да и, положа руку на сердце, разве не любая жизнь в искусстве — скачки? Так вот, в разное время жизни я "ставила" на разных коней, меняла ставки, не всегда выигрывала, наконец, поняла, что главное — это суть игры, вдохновение чистого азарта. Что включает в себя и все последствия — и комплексы, и радости.

Если серьезно, то к нынешним своим годам я осталась с немногими, что касается русской литературы, именами: Чехов. Бунин. Гоголь. Набоков. Это то, что перечитывается постоянно. Реже — Салтыков-Щедрин. Все они чрезвычайно современны. Помните, у Гоголя: "Дом стоял на ветру, как дурак" — разве не совершенно постмодернистская живость образа?

— Вы регулярно летаете по небу и крупным планом появляетесь в Москве и окрестностях — "Рубина наезжает" — но обитаете и творите в селе под Иерусалимом. Как выразился Сергей Чупринин: "Рубина — вне границ". Каково это — жить, писать, любить на два дома?

Городок-то мой попрошу не обижать. Он, может, и село, но в его окрестностях пророки хаживали, в пустынях сиживали, добрых самаритян встречали и мертвых Лазарей воскрешали. Из моего окна не площадь Красная видна, а гора Елеонская с такими закатами, что редкое сердце это зрелище вынесет. Ну и Иерусалим — рукой подать. Тоже: хоть и село, но все же — средьмирное. Как говорит один мой приятель: "А Мессия, блин, куда придет — в Париж? Или в Кострому?"

Опять же, насчет двух домов — неувязочка. Я никогда не умела жить ни на два дома, ни на две семьи. Дома у меня в Москве только дружеские, где меня привечают и любят. А свой дом я сдала государству Советский Союз, когда уехала в 90-м. Я вообще, совершая кардинальные судьбинные шаги, никогда не даю заднего хода. Писатель должен оплатить собственную биографию собственной жизнью.

Другой вопрос — мои читатели. Они, конечно, в основном живут в России. И это — главная моя связь не только с Россией, но и с этим миром вообще. И тут мое сердце, конечно, располовинено.

— Что, по-Вашему, включает в себя понятие "современная литература" (в частности, русская)? Просто ли это совокупность художественных текстов, созданных в "наше время", или же это — как обстоит дело в современном искусстве — особый склад эстетического мышления, в значительной степени разорвавший с традиционностью?

Ну почему же обязательно — разорвавший? Это спустя лет сто выясняется, что писатель икс и писатель зет с чем-то там разорвали. А на деле — все они вначале вливаются в некий процесс, в огромный поток, представляющий собой кромешное количество пишущих сейчас, сегодня, вчера. Ни один писатель не возникает на ровном месте. С течением жизни, с укреплением "мышц мастерства" творец так или иначе — как слепой с палочкой — нащупывает свою тропинку, которая "где-то тут должна быть". Кстати, литератор гораздо более привязан к традиционности, чем художник, или тот, кто называется художником в современном искусстве: материя, с которой мы имеем дело — хочешь ты того или не хочешь — первоосновой имеет: буквы, слова, фразы…Те первоэлементы, от которых убежать очень трудно. Можно, конечно, попытаться, придумать что-нибудь эдакое, но за этим следует молчание — то есть, смерть писателя. А этого все писатели боятся пуще холеры, хотя некоторые и декларируют свое равнодушие к толпе читателей. Все это вздор: страстное желание литератора, чтобы его произведения прочлo как можно большее число читателей — это и есть двигатель современной литературы, ее первопричина.

— Вы часто выдвигаетесь на различные литературные премии, вошли в "шестерню" последнего Букера. В финал премии "Большая книга". Подобные мероприятия порой кажутся мечтательной попыткой (эх, старик у Хэма или Пушкина!) поймать Большую Рыбу, застолбить Курочку-Рябу. Вам не чудится, что в этих конкурсах все взвешено и расчислено заранее?

Возможно. Любой конкурс, любое соревнование — всегда пасьянс, игра случая, брошенные кости. Но разве в этом дело? Сам итог, последний, во вспышках фотоаппаратов, — он, разумеется, денежно и знаково-убедительный. Но для огромного числа специалистов, издателей, да и просто читателей, значение имеет именно та небольшая группа последнего забега, которая приходит к финишной ленточке. Борьба происходит именно на этапе — за попадание в шорт-лист. И вот там-то включаются в игру самые разные рычаги и предпочтения. Вообще, процесс присуждения любой литературной премии движим сегодня (и всегда, я подозреваю) совершенно внелитературным раскладом. Набоков НЕ получил Нобелевской премии за свои гениальные романы. Пастернак получил Нобелевскую премию НЕ за свои гениальные стихи, а за роман, — не будем сравнивать его ни с одним романом Набокова. Помните ли Вы имена всех португальских, кенийских и прочих писателей, которые за последние 20 лет наполучали разнообразных премий, в том числе и Нобелевскую? И так далее, и так далее, и так далее…Премии выдаются людьми. К тому же, в этом году на "Большую книгу" много серьезных претендентов, хороших и достойных писателей. Так что, давайте, прикажем сердцу биться ровно.

— Всякое литературное поле обычно рассматривается и дробится на наделы, покосы, школы, классы, группы, продленку, компании, множества. Насколько применимы подобного рода градации к русской литературной диаспоре и какие из них, на ваш взгляд, наиболее характерны и показательны для ее нынешнего существа? Вы лично — привлекаетесь, состоите, примыкаете?

На все вопросы подобной анкеты хотелось бы отметить красной ручкой аккуратными "нет". Причем, это было всегда, с юности. Я и публиковалась со школьного возраста — по почте — в московских журналах. При этом, занимаясь музыкой. Затем, даже и живя в Москве, редко появлялась в литературных кругах. В ЦДЛ выпивала и закусывала, это правда. Но во времена оны там был отменный недорогой ресторан. По поводу "состояла" — увы, состояла. В свое время была самым молодым членом Союза писателей, по недоразумению — я въехала в эту организацию на взбесившейся кобыле, на полном скаку, в двадцать с небольшим, в Узбекистане. Там с благоговейной опаской относились к моим публикациям в Риме, то есть, в Москве. Вероятно, подозревали в связи с кем-нибудь из высоких чиновных бонз Союза писателей.

В Израиле, я тоже вступила. Мне предложили, я не увидела повода отказаться. Я вообще, человек коллегиально лояльный. Чтобы я совершила выпад против кого-нибудь из коллег, литераторов, нужно очень мне насолить.

Ну, вот так и состою. Но не привлекаюсь. Меня трудно привлечь — мне от любой организации ничего не нужно. Я — сам себя обслуживающий концерн.

Что касаемо того как, какими сообществами, группами и компаниями кучковались друг с другом и воевали друг против друга писатели, — так это все известно из истории русской литературы, даже и недавней истории — к чему повторяться? В том же Израиле, нет ничего такого, что выходило бы за рамки общей схемы. Причем, вовсе не обязательно писательской, — общечеловеческой.

— Кого из писателей, возникших в русской литературе в последние годы, Вы сочли бы наиболее ценным ее приобретением?

Не торопитесь, вскрытие покажет. Я вообще не люблю называния имен. Ведь любая цепочка имен, любая обойма — дело вкуса. Что толку, что я обозначу трех или четырех, или даже десяток своих коллег и предреку их произведениям жизнь в веках? А тремя абзацами ниже другие писатели назовут другую обойму. Кому это нужно? Русская литература расточительна, равнодушна, и не верит ни слезам, ни крови. В ней важно другое: "пока звенит еще над миром этот странный и тоскливый крик, родовые схватки художника, — не все потеряно!"

— У вас, Дина, ощущается хорошее знание своего, взращенного вами читателя, слоя людей, к которому обращено ваше слово — вы часто выступаете, видите их воочью, ваши книги имеют неоспоримый успех — они раскупаемы, зачитаны, что называется — любимы. От книг же иных талантливых прозаиков возникает явное впечатление запечатанного в бутылку письма (вдобавок, изложенного тайнописью, к тому же размытого "кукхой") — и читатель таких книг, хотя и четко определим, но заведомо малочислен, как говорится, — крузоидален, человек-остров в литературном море. Согласны вы с такими характеристиками? Устраивает ли вас выбранная роль?

— Вопрос не в том — кто с чем согласен-несогласен, и что кого устраивает, или не устраивает. Никто роли в литературе не выбирает, тем паче качества, особенности своего дарования, — повадку, "походку", манеру — выбирайте любое обозначение. Художник рождается со своей ролью, вследствие чего любая фраза, выведенная вашей рукой на бумаге, передает мимику вашего лица, артикуляцию губ, ритм чередования вдоха-выдоха, манеру излагать мысли. Так что стиль автора — вы ведь имеете в виду именно стиль? — это отнюдь не то, что "выбирается" или "взращивается" — это тембр голоса, энергетика, склад мышления, цветовой спектр в глазу. Один писатель живет сорок два года и оставляет после себя 12-томное собрание сочинений. Другой писатель живет те же сорок два, и после него остается двухтомничек замечательной прозы. Что это? Трудолюбие одного и леность другого? Нет, ритмы организма. Температура крови. Скорость протекающих процессов. Судьба, — давайте произнесем, наконец, и это слово. Ну и, конечно, времена, которые не выбирают. Причем, я не имею в виду время линейное. У каждого из нас времена свои и разные — ночи и дня, разбрасывания и собирания камней, стремления к обществу и страсть к уединению…

Причем, должна вам сказать, что читатели ведь тоже не на одной болванки шиты и не на одной колодке сбиты: настоящий Читатель, настоящий Талант, о котором все мы мечтаем, для которого пишем, — явление едва ли не более редкое, чем талантливый писатель. И вот он-то, этот вожделенный Читатель, с каждой другой книгой может быть и "крузоидален", и наоборот, обращен к мистерии толпы. Потому что Читатель более гибок, более многолик, чем писатель. У него заведомо шире спектр предпочтений. Хотя, конечно, справедливо и утверждение, что каждый писатель существует внутри своей аудитории.

— "Дина Рубина" ныне — один из самых раскрученных брендов ЭКСМО. Эко вам в этой роли, тяжко? Требует каких-то внелитературных движений?

Ну что вы, какой же я бренд, да еще "раскрученный". Меня если кто и "раскрутил", так это журнал "Юность" лет почти сорок назад, со своим тиражом в три миллиона экз. Тогда мне, пятнадцатилетней девчонке, это было приятно и интересно: журнал попадал и в тюремные библиотеки, и на корабли российского флота. Меня завалили поклонники письмами. Заключенные предлагали соединить свои судьбы — после освобождения из зоны. Вот это была "раскрутка"! А сейчас что: чинные журналисты, чинные интервью, благодарные читатели. Где ты, юность?

— Сохранилась ли у вас привычка к незаинтересованному эстетическому чтению, а не только к технологическому — для вящей пользы своего писательского дела?

А разве бывает незаинтересованное эстетическое чтение? По-моему, это самое заинтересованное чтение и есть. И для меня эстетическое как раз и есть — технологическое. Мне всегда очень важно — что я читаю, когда работаю. Я вообще, знаете, маньяк пожирания текстов. Что я читаю — зависит от многих причин. От настроения, от времени года, от событий последнего времени, от того — над чем я сейчас работаю. Ведь очень важно, чтобы, условно говоря, совпадали "колебания текста" с "колебаниями принимающего". Если хочу совсем отдохнуть, отключиться от какой-то угнетающей меня творческой проблемы, "отвернуть картину к стене" — как это делают художники, чтобы очистить замыленный взгляд, могу и детектив прочесть, причем, с большим моим удовольствием, как стакан семечек слузгать.

— Какое место литература занимает в иерархии дел и обязанностей, которыми Вам приходится заниматься?

Примерно то же место, что печень — в организме. Знаете, это тот случай, когда патологоанатом говорит на вскрытии: жаль, у больного было такое здоровое сердце! Мог бы жить и жить… Если б не то занятие, которое Вы обозначили в своем вопросе как "литература", я бы отлично могла жить, я была бы человеком общительным, легким, прекрасной хозяйкой, заботливой женой и матерью. Вот еще хобби хочется иметь, да поразнообразней: вязать, шить, икебана еще — очень увлекательное занятие… горные лыжи, аэробика… Печень не позволяет.

— Когда вы строите на бумаге или выкладываете на экране компьютера нечто из кирпичиков кириллицы — вы действуете по собственному проекту или застывшая музыка диктуется свыше? То есть, вы — антенны или вольные каменщики?

Но ведь это биологический процесс, — извините, что все дую в свою дуду. Процесс биологический, похожий на созревание человеческого плода, на рождение человека. В основание его положены "кирпичики" генов, но ведь душу вдыхает Бог!

Вообще, тут существует масса особенностей; вот уж где процесс и технологический, и сакральный, и мистический, и просто — мастеровой. Сначала ты поистине каменщик (только не вольный, художник всегда повязан страшными, хотя и невидимыми цепями своей собственной личности) — в том, что касается грубой работы: закладывания фундамента фабулы, вбивания свай сюжета, возведения лесов основной и перекрестных тем… А потом, конечно, — под возведение крыши — в гудящих руках, плечах, в звенящей голове возникают звуки, перекликаются голоса; вдруг целый диалог тебе приснится днем, когда на минутку приляжешь после семи-восьми часов работы…проснешься, одурелый, и вдруг понял — что в нем-то, в этом диалоге, и есть решение основного узла! Вдруг на остановке твоего автобуса, в объявлении, наклеенном на стенку, прочитаешь фразу, которая специально для тебя вписана, и ты, повизгивая от холодящего восторга, включаешь ее в качестве эпиграфа к какой-нибудь Третьей части романа…Иногда натыкаешься на целую вереницу знаков, понятную только тебе, подталкивающих тебя к решению проблемы…

(Сейчас, размышляя над этим, могу представить — насколько нормальным людям кажется безумным любой творческий человек).

— Уайльд где-то говорит, что у истинного писателя биография крайне скудна, все истово уходит в литературу (ну, уж кто бы говорил, очередной оскаров параддокс!). А вы довольны соотношением собственной биографии с личной литературой? Не желалось ли что-либо подкорректировать?

Еще бы не желалось! Очень даже желаю. Для начала хорошо бы родиться сиротой в концлагере (на этом можно выстроить целую литературную судьбу, причем, высокую!) отслужить в советской армии, попасть в банду, убить кого-нибудь в пьяной драке, отсидеть годков восемь (восьми достаточно); желательно, чтобы пару раз тебя расстреливали (желательно, чтобы неудачно), чтобы неожиданно выяснилось на тридцать третьем году жизни, что в Боливии у тебя случайно оказалась сестра-близнец; бежать из тюрьмы, украсть лодку и плыть на ней через — придумайте сами какой — океан; вот еще желательно принять буддизм, уехать на Тибет, побродить там года три-четыре, переболеть чумой и спастись. Но с изуродованным лицом. Вернуться в Россию, открыть в себе талант живописца, писать картины, стать алкоголичкой, наркоманкой (богатейшие возможности сюжетосложения!) выносить троих детей для богатых американцев японского происхождения (полезный материал для голливудского сценария)…Что бы еще эдакого пожелать? Да, ну и браков штук девять, конечно, мы не бедные (это для достоверного изображения рефлексии) Вообще, партнеров бы побольше (для изображения изощренных сексуальных сцен)…

Что я пропустила? Боюсь, что пропустила ВСЁ. Упустила! Боюсь, что обречена на ежедневное сидение за собственным письменным столом, иначе ведь и не напишешь ничего — несмотря на богатейший биографический материал. Вот и жуешь, как можешь, свою унылую постную жизнь, прихватывая на стороне, сколько удастся.

— Ходасевич утверждал, что национальность литературы создается языком и духом, а не территорией и бытом, и называл Москву (правда, советскую) "литературным захолустьем". Как вам нынешняя Москва, Дина, — ведь вы не так давно провели в ней три активных года? Что, по-вашему, литература там — румяна и кругла?

Это Ходасевичу так хотелось, чтобы он — в столице духа, а Москва чтоб — литературным захолустьем. Его можно понять: изгнаннику, страннику, вообще — бездомному хочется, чтобы дома, без нас, все кончилось, распалось, пришло в полнейший упадок. Это не только литературы касается. Вспомните, уехав из Союза в 90-х, мы, конечно, переживали и в дни путча, и в смутные времена за родных и друзей, но в душе втайне проскальзывало чувство удовлетворения собственным поступком: я правильно сделал, что уехал — ТАМ ничего толкового, живого, человеческого быть не может. Кстати, сейчас многие из тех, кто покидая Израиль, возвращаются в Россию, тоже приводят свои аргументы: вечно воюющая страна, неразрешимость политических проблем, экономический упадок, белый человек не может жить в этом восточном эмирате… Ну, и так далее.

Человек склонен создавать свои собственные схемы своей собственной действительности. Так ему легче существовать.

В "литературном захолустье" России тех лет жили и работали Бабель, Платонов, Замятин, Булгаков, Зощенко, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Шкловский, Хлебников… ну что я буду перечислять, вы и сами все знаете. Правда, их убивали и преследовали, но это уже "другая опера". Нет, захолустьем литературная Россия никогда не была и, думаю, не будет. Перестанут печатать талантливых писателей — они будут писать "в стол". Ну, еще двадцать-тридцать лет…потомки опубликуют в конце концов все.

Лично я всегда полагала, что земля никогда не устает рожать таланты. А национальность литературы создается и языком и бытом, и духом и территорией, — везде, где появляется талантливый художник. И сегодняшняя Москва — отнюдь не исключение.

— Набоков каламбурил: "Мы — слизь. Реченное есть ложь". Хорошо хоть, по нему же, писание вносит некое правдоподобие. Как реальность (люди ли, книги), перемоловшись, преламывается в ваших текстах?

Это по разному бывает (а разве интересны читателям все эти внутрицеховые пасьянсы? Мне кажется — нет…) По разному. Похоже на принцип строительства мозгом наших сновидений: вы идете по какой-то разбитой дороге с чемоданом и знаете, что должны успеть на самолет, который вылетает в Курск (почему в Курск — неважно) ночным рейсом. Вот вы уже в аэропорту, но тут вы обнаруживаете, что надели разные туфли, а паспорт остался в гостинице в городе Костроме. И вдруг видите свою однокурсницу Галю, которая училась с вами в музыкальной школе в Ташкенте, потом оказалась в кибуце в Галилее. — Галя! — кричите вы, — одолжи мне свой правый туфель, смотри, он совершенно идентичен моему левому…

Ну, и так далее… Тут как во сне: реально существуют Курск, Кострома, аэропорт, две пары туфель, однокурсница Галя…но вся ирреальная действительность рождена вашим воображением, а туфли, несмотря на свою вещественность — которые хоть руками потрогай, просто настоящие, — не дают еще основания однокурснице Гале посягать на плод вашего сна, вашего воображения, вашего пера — того, что называется иной реальностью.

— Джойс в "Улиссе" (продолжаем тревожить могучих!) заявил, что символ ирландского искусства — треснувшее зеркало служанки. А символ, например, русско-израильского?

Боюсь показаться мрачной. Символ русско-израильского — представляется мне взорванным объектом, неважно каким: автобусом, телефонной будкой, остановкой, дискотекой. Взорванность, расщепленность нашего сознания, расчлененность наших душ — вот пульсирующая тема в басах здешней партитуры.

— Был такой философ школы сократиков — Алексин (неанатолийский!), он учил, что "мир поэтичен и соответствует грамматике". Согласны?

Совершенно согласна, и даже полагаю это одним из своих принципов в работе. Я просто приведу слова Готье, которые когда-то выписывала для себя:

"Я писатель. Я должен знать свое ремесло. Вот передо мной бумага: я словно клоун на трамплине. А потом, я очень хорошо знаю синтаксис. Я бросаю фразы в воздух, словно кошек, я уверен, что они встанут на свои лапки. Это очень просто, нужно только знать синтаксис…который — не в содержании слов, а в интонационном рисунке, в артикуляции, расстановке, в чередовании пауз между словами. Синтаксические фигуры, суть именно фигуры, как бы под шапкой-невидимкой спрятанные в интервалах между образами вещей, фигур и действий, обозначаемых словами. И они, эти невидимые фигуры, тоже действенны, обладают смыслопорождающей энергией. Ее мощь бесконечно возрастает при перемещении из бытовой сферы в сферу художественную: здесь конструктивная роль этих "фигур" из незаметной делается заметной."

Да и евреям ли, чья культура основана на Слове, на игре со Словом, на ночных бдениях над бесконечным Словом — отрицать божественную грамматику мира?!