Нынешняя поездка по Америке выдалась напряженной и, в преддверии выборов, особенно нервной: моя персона весьма подозрительна американским службам безопасности. Израильский паспорт вкупе с моей внешностью интеллигентной арабки дают в американских аэропортах поразительный эффект. Мой багаж (бывалая и битая бесконечными дорогами сумка) перетряхивается до основания, выворачиваются пакеты с несвежей пижамой, досконально просматриваются все бутылочки с гомеопатическими каплями.
        — Мэм, — строго спрашивает меня неохватных размеров мулат, — что это?
        Прежде я отвечала: "драг", наблюдая вытаращенные глаза персонала. После того, как друзья объяснили мне, что "драг" означает еще "наркотики", я стала говорить: "медисин". Персонал согласно кивает, аккуратно застегивает сумку. Верит на слово?
        Вообще, именно в аэропортах, на процедуре проверки пассажиров, наглядно видишь столкновение того самого прекрасного американского "прайвиси" с необходимостью обыскать подозрительного субъекта. А поскольку чуть не каждое утро я летела из города А в город В, то лично участвовала в этой процедуре. Как особо опасного пассажира меня отсылали в отдельный отсек, где покорно я разоблачалась: кроссовки, дорожный жилет, шарфик и все, что можно отцепить, открепить и отодрать. Затем босая, с раскинутыми руками, в позе распятого Иисуса становилась на резиновый коврик, и тут начиналось поистине удивительное представление:
        — Мэм, — вежливо и строго сообщала очередная чернокожая дама в форме, — сейчас я коснусь вашей правой груди.
        — О,кей...
        — Мэм, сейчас я коснусь вашей левой груди!
        — Валяй, — вздыхаю я по— русски.
        — Мэм, сейчас я ощупаю вашу спину...
        Каждый раз при этом я вспоминала ребят в израильском аэропорту, их странную на первый взгляд манеру задавать идиотские вопросы, внимательно следя за реакцией пассажира:
        — Скажите, ваша мама пела песни на идиш?
        — Почему моя мама должна петь песни на идиш?! — вскипает дюжий русский мужик. Все в порядке, человек адекватно реагирует на вопрос. Конечно, и израильтяне, бывает, обыскивают багаж того или иного подозрительного пассажира, но случается это значительно реже. Словом, видно, что "боевая готовность номер один", в которой мы существуем ежедневно, для американцев — еще непривычная реальность.
        Вообще, не только на экстремальных примерах сталкиваешься с кризисом здравого смысла, который высекает то самое столкновение морали демократического общества с естественными нуждами дела.
        Моя американская подруга Наташа — химик, работающий над созданием противоракового препарата, — рассказывает о своих опытах. Крыса (специальная, генетически отобранная, "чистая линия"), стоит дорого — 35 долларов. Когда Наташа получает их для опытов в лаборатории, она подписывает бумагу, где одним из пунктов стоит условие — умертвить крысу после опыта.
        — Почему?! — удивляюсь я.
        — Не гуманно оставлять их в живых. "Зеленые" засудят.
        Накануне нового опыта коллега, в ответ на сетования Наташи о дороговизне крыс, говорит:
        — Тебе же не нужна для этого опыта "чистая линия", пойди в зоомагазин и купи там крыс по 2 доллара за штуку.
        — Но ведь, если я скажу, что мне они необходимы для опытов, мне их не продадут! — резонно замечает Наташа.
        — А ты не говори.
        — А если спросят?
        — Ну, если спросят, — легко отвечает коллега, — скажи, что у тебя есть удав и тебе необходимо его кормить...
        Этот ее рассказ я пересказала при встрече Игорю Губерману. Мы посмеялись невесело, обсуждая причудливый крен морали демократического общества, заметив, правда, что лучше уж такой крен, чем в противоположную сторону.
        — Интересно, вот мы с тобой кто — крысы или удавы?— задумчиво спросила я.
        — Мы — кассиры в их зоомагазинах, — секунды не промедлив, ответил Губерман.

        Любопытно, что наши, "русские" в Америке, со всем их тяжким багажом советского опыта, с умением читать между строк и догадываться по двум фразам об истинном положении вещей и событий, в целом представляют собой оплот здравого смысла и умения чуять опасность. После выборов я написала своему приятелю: — "Черкните, поздравлять вас, или соболезновать? — не помню ваших политических предпочтений". Он ответил: — "Что до наших политических предпочтений, то голосовали мы за Буша. Так что мы счастливы и за себя, и за вас, и в особенности за то, что старушке Европе и всему миру было показано, что нас так просто не запугаешь. Очень хочется верить, что все будет хорошо"