Я не знаю другого писателя, кто бы сплетался со своими героями в столь тесном объятии. Может быть потому, что герои, как и автор, навеки изумлены дивными чудесами этого мира.
        Герои, как и автор, хотели бы, чтобы в мире все любили друг друга, и жалели, и прощали друг другу все глупости и подлости этого мира... но героям, как и автору, мешает непревзойденное чувство юмора, которое в самый патетический момент щелкает кнопочкой некоего умозрительного фотоаппарата и «делает снимок» - до слез обхохочешься!
        На автора, как и на героев его рассказов и повестей, косяком «прет сюжет». Иногда прет так, что не увернуться. Несколько раз я была тому свидетелем.
        В один из моих приездов в Москву мы встретились в гулкой воскресной тишине Центрального телеграфа, а до того не виделись несколько лет. Когда Марина показалась в дверях, я бросилась навстречу, она развела руки в стороны, голову закинула и заплакала. Так и плакала, снимая слезы ладонью с сияющего от счастья лица.
        Весь этот день мы провели чудно, гуляли по бульварам и ржали, как подростки. Видимо, мы излучали такой мощный заряд счастья и всеобъемлющей любви к миру, что на Большой Никитской нас остановил молодой мужчина с детской коляской и спросил:
        - Скажите пожалуйста, как я выгляжу?
        - Вы прекрасно выглядите! - воскликнула Марина.
        - Нет, серьезно...Там девчонки шли, назвали меня алкоголиком...Я, правда, немного выпил...Мне дома это дело запрещают, понимаете, ну и я маленько...а? Видно?
        Мы замялись. У него были нервно цветущие щеки начинающего, но подающего большие надежды алкоголика.
        - Да нет, - сказала Марина, - вы отлично выглядите. Погуляйте еще чуток, оно выветрится. Только с ребеночком поосторожнее. Не потеряйте.
        - Нет, а вот глаза? Пожалуйста, - попросил он жалобно, - смотрите на меня внимательней, правда: как я выгляжу? Заметно, что выпил?
        - Ну...- сказала Марина, - Личико-то у вас красноватое, щечки румяные...
        - Да черт с ними, щеками! - воскликнул он. - Вы мне в глаза, в глаза смотрите - глаза не плавают, нет? а? нет?
        Мы честно, в четыре глаза уставились в его серые и действительно, несколько плывущие глаза.
        - Ну...погуляйте еще часика полтора, - серьезно посоветовала Марина, давно привыкшая смотреть в глаза своим героям.
        Он очень нас благодарил. Мы уже расстались, но все останавливались и докрикивали друг другу любезности.
        - Спасибо вам за человечность! - кричал он.
        - Ребеночка не переверните! - аукались мы.
        На другой день мы уговорились поехать гулять в Ботанический сад. С утра было чистое небо, солнце, но пока мы собирались, да встретились в городе, да фотографировались на улицах, да сидели в Мак-Дональдсе... небо заволокло, подул нежный невесомый снежок... И все-таки мы поехали. Вышли на какой-то новой, неизвестной мне станции с задов Ботанического сада - то ли Выхино, то ли Владыкино, то ли еще как-то...
        Пролезли в дыру в заборе, перелезали через поваленные стволы – серьезные писательницы, не слишком уже пионерского возраста – и наконец оказались в совершенно безлюдном заброшенном лесу. Я таким Ботанического сада и не помнила.
        Смеркалось... (Черт возьми, что делать с этими словами?) Действительно, воздух мерк, съеживался свет, снег летел, словно забыв, зачем он пустился в дорогу, рассеянно, по пути выбирая - куда упасть.
        Мы шли по засыпающему, меркнущему, застывающему Ботаническому саду, в котором я не была почти десять лет, и который мы так любили всей семьей, и ходили гулять чуть ли не каждое воскресенье.
        Потом я освоилась. Узнала места. Набрели мы на стекляшку-забегаловку. Когда-то перекусывали там всей семьей. Сейчас ее арендовали грузины. Внутри весело и даже как-то азартно, не по городскому, горел огонь в очаге. Мы заказали еду, нас обслуживали ласковые грузинские женщины.
        - Как я их люблю! – сказала Марина. – как я их всех люблю!
        Узнав, что я из Иерусалима, одна из женщин стала горячо рассказывать, что в Грузии никогда не притесняли евреев. Это была чистая правда.
        Туалет, обшарпанный, как и все заведение, помещался в глубинах, в недрах производства. Для того, чтобы достичь его, надо было проходить мимо женщин, сноровисто резавших мясо и овощи. На облезлых стенах висели связки пламенеющего перца. Они его для себя повесили, а не для посетителей. По-моему, это была одна семья.
        Марина ушла и долго пропадала, пока я не спохватилась. Оказывается, она случайно закрылась в этом дачном туалете, и минут десять ее заботливо вызволял один из работников...
        ...Потом, уже в полной темноте мы выбрались на территорию ВДНХ, шли по мокрой, покрытой слоем снега земле, провалились в какую-то канаву чуть ли не по пояс...Словом, было замечательно.
        Дописав эту фразу, я понимаю, что Марина из нашей прогулки могла бы построить целый рассказ и каждая деталь в нем светилась бы, как наливное яблочко на серебряном блюдечке.
        Как мастер – я имею в виду именно мастеровую, рабочую сторону нашего дела – она как никто другой «держит вес», то есть умеет наполнить содержанием любой, самый незначительный событийно эпизод, умеет смастерить и интонационно выкрасить, и «подвесить» фразу так, что эта фраза не только запомнится вам, но и на странице будет притягивать взгляд, как зеркальный елочный шар в темной комнате.
        Вообще, во всем, что касается интонации или пластики фразы, ее владение предметом превосходит всех, известных мне, мастеров нашего цеха.
        Во времена моего детства в мой город приехала на гастроли знаменитая Има Сумак – певица то ли индонезийская, то ли ямайская, то ли мадагаскарская. Гигантский диапазон голоса Имы Сумок вмещал в себя рокот джунглей, рев леопардов, шум водопада, визг диких кабанов и пронзительное пение диковинных птиц экватора. Ее голос ошеломлял. Она брала предельную высоту звукового барьера, которую, казалось, уже не мог преодолеть слух сидящей в зале публики. И когда эта, иглой летящая нота протыкала шквал аплодисментов, Има Сумок замирала, вздымала огромную, как кузнечные мехи, грудь и вдруг брала еще одну, последнюю, более высокую ноту...а за ней – в обморочной тишине зала – почти бесшумную, сверхзвуковую, потустороннюю...
        Я очень боялась ее пения. Вечером, когда из распахнутых окон доносилась эта невероятная голосовая жизнь джунглей, (все тогда словно сошли с ума на ее пластинках), боялась пересекать наш темный двор.
        И это можно понять, думаю я сейчас. Такое чудовищное мастерство должно либо устрашать, либо омывать водопадом счастья.
        Почему я вспомнила о голосе забытой сегодня Имы Сумок, о ее умении «взять еще выше»? Потому что это умение бесконечно долго держать нужную ноту, присуще и Марине Москвиной. Вот ликующая радость звенит и звенит, одна фраза сменяет другую, летят, как фугасы, абзацы,...ну, думаешь, хватит, пора уже и на спад, читатель ведь не железный – трубить и трубить...И тогда на свой страх и риск она берет «еще выше»...Смертельный трюк каскадера - секрет катарсиса в искусстве.
        И вот, когда уже ничего не страшно – я имею ввиду абсолютную непринужденность перехода от одной темы к другой, тот высокий класс жонглерского искусства, когда в дело идет все, что под рукой – живой папа в гробу, карлики, ангелы, потусторонние силы, - когда из подручных средств, надиктованных могучим воображением, ткется настоящая проза, радостный праздник жизни, который нам суждено оплакивать от рождения до смерти...тогда...тогда и задумываешься: да как она, в конце концов, это делает?!
        Я не знаю писателя, который бы давал большую свободу своим героям. Я имею в виду не свободу действий, которую, к примеру, дает Даниил Хармс.
        Образ мыслей ее героев – а ведь настоящие литературные герои подчас более реальны, чем живые люди – неподотчетен и непредсказуем. Поэтому, ступив в пространство прозы Марины Москвиной, читатель на каждом шагу замирает, оторопевает, обалдевает и смущенно улыбается: он думал про это, он и сам так считает, но никогда не решался проговорить это вслух. Герои Марины Москвиной многие неудобные и неудобоваримые мысли выговаривают свободно и весело.
        И вот когда эти свободные, веселые, смешные и грустные люди вытворяют и говорят все, что им Бог на душу положит, ссорятся, ищут любви и не находят ее...автор, их Создатель – человек, как и они, веселый, грустный и смешной, выговаривает вскользь:
        «Все люди вокруг меня, я заметила, как-то некрепко держатся за жизнь».
        Вот он, секрет улетающего ввысь воздушного шара. Секрет-пробормот, открытый не читателю даже, а себе. Как Ной собрал в свой Ковчег всю живность мира по паре и поплыл в неизвестность, так и Марина Москвина собирает в корзину воздушного шара, всегда готового оторваться от этой земли, всех тех, кто ее окружает, кто рожден ее воображением.
        Это опасно – летать в открытой корзине. В мусорной корзине для алмазной сутры. Но разве божественный вид, который сверху открывает писатель на нашу землю, не стоит того?